Прощенное воскресенье гл 8 Шэпчуцца явар з калiнаю

Раннее лето на Полесье – время, когда земля притворяется райским садом. Заезжий турист увидит здесь лишь вязкую топь, в которой Наполеон когда-то мечтал утопить армию Багратиона: ни дна ему, мол, ни покрышки. Но для своих это место, где небо опускается на самые макушки сосен.

Руслан, вернувшись в конце восьмидесятых из Италии, где обласканные южным солнцем «дети из Союза» гостили в благотворительных семьях, первым делом бросил сумку у порога и замер. Марина тогда полоскала белье у колодца; руки в мыльной пене, спина ноет.

– Чувствуете, мамо? – выдохнул он, загорелый до цыганской черноты. – Какой у нас воздух! Хоть на хлеб намазывай!

Сегодня праздничный воздух над Сарнами стал еще гуще. Он был пропитан «татарским зельем» – аиром, который с рассвета устилал полы в каждой хате. Зелень постепенно подсыхала под босыми ногами, отдавая в комнаты свой терпкий, горьковатый, по-настоящему болотный дух.

Марина суетилась у печи – Троицкий стол должен быть богатым, несмотря на вечное безденежье. Галочка бережно гладила две вышиванки: красно-черные узоры на koнoпляноm полотне горели, как живые угли. Они собирались на площадь, на встречу «Кустов».

В углу, в коляске под марлевым пологом, возился во сне Богдаша. Смуглый, чернявый – «дитя народов», как ворчал дед Леонид, предлагавший оставить внука ему на время гулянки.

– Оставьте малого мне, – Леонид привалился к косяку, поправляя ремень на плече. – С коляской по песку только мучиться будете. Да и бабы... Сами знаете, на Куста всякая нечисть сползается. Сглазят еще хлопца, не отмоете.

Женщины только отмахивались, пряча улыбки. Они знали: деду просто хочется побыть с «джигитом» наедине, без бабьего присмотра.

– А мы его рушником обережным прикроем, никакая муха не укусит, – подначивала Марина, радуясь доброму настроению мужа. – Галя, ты б хоть косынку надела. Скажут: ишь, приехала из своих столиц, порядков не знает.

– Пусть говорят, мам, – отозвалась Галя, примеряя у зеркала вторую мамину косынку, неяркую, с тонким кружевом по краю. – Отец Василий сказал: «Позор людской водой смывается». Вот сегодня и смоем.

Отца Василия вспоминали не случайно. Когда Марина узнала, что дочка привезла из Питера не только обиду, но и новую жизнь, которую тамошний «паразит» предлагал выкупить деньгами на аборт, она сразу повела Галю в церковь. Раз так вышло – надо причаститься. Тогда отец Василий и вынес им свое решение: нагулянный ребенок – грех, да водой смываемый, а мертвый ребенок – это кровь. И такой кровью никакой реки не отмоешь, хоть самим Иорданом мой.

Так и отправились на площадь втроем: Марина, Галя и маленький Богдаша в коляске. Чтобы понять суть Троицы на Полесье, нужно окунуться в её густое, яростное веселье. Это не просто песенки, это «заруба» между концами города. С одной стороны уже тянули «Верхний» Куст, убранный в широкие листья явора и алые ленты, с другой – пробивался «Нижний», березовый, с небесно-голубыми стрічками. Девчата орали так, что закладывало уши, смешивая древние «гукалки» с дерзким, входящим в моду «Ще не вмерла».

Девочки с улиц у Случи обрадовались Гале как спасению: такого голоса во всех Сарнах было днем с огнем не сыскать. Когда-то худрук из Дома культуры называл её низкий альт «виолончельным». Слышал бы он его теперь – в нем появилась та плотность и сила, которую дает только пережитая боль.

– Ой, Куст-Кустик, дай нам долю! – визжали малолетки в белоснежных сорочках, развешивая на ветках березы дешевые бусы и пластмассовые кольца.

Неожиданно подначила школьная подружка Оксанка, удачно выскочившая замуж за таможенника и теперь вся так и сиявшая золотом.

– Что твой бывший – глаз не кажет? Хотя бы на сына разок посмотреть... Или в их горах Троицу не празднуют?

– Он христианской веры, так что – празднуют, – не вытерпела Марина. «Ну что за подруга, – думала она, – на что только завидки берут?»

Зная, что голос – её единственное спасение, Галя махнула рукой и шагнула в самый центр, повела за собой «зеленый стог». Когда её виолончельный альт взял первую ноту, всё встало на свои места: даже «Верхние» на мгновение сбились с ритма. Это было мощно, непринужденно и удивительно красиво. Между тем Кусты «спелись», и процессия двинулась к реке – пускать венки.

– Галка, не забудь посмотреться у воды в люстерко! – крикнула соседка Ганка, баба незлобивая, но дотошная. Она долго выведывала: как развелись, когда развелись? Да неужто эти грузины тоже своих детей признавать не любят?

Куст «раздевали» у самой кромки: ветки летели в воду, унося с собой всё наносное. Галя не забыла и про зеркальце: ну как такой красоте – да в люстерко не поглядеться? Глянула мельком, поправила косынку и пустила по течению свой венок из ивы и полыни. Про полынь придумала Марина: «Утопим, дочка, и не пошкадуем ни мало».

– На том и всё, – шепнула Галя самой себе, глядя, как серая зелень исчезает в речных бликах.

Когда наконец добрались до дома, солнце уже перевалило на ту сторону небосвода. Дед Лёня молча занес коляску в сени. Марина в этот вечер была счастливее всех: хата наполнилась шумом, топотом и родными голосами. Внучки, приехавшие с Русланом из другого конца Сарн, так и сияли в сшитых Надей белых сорочках и красных юбочках. Девчонки наперебой хвастались, как к ним во двор тоже заходил «Явор», как мама угощала Куст пирогами, а они успели урвать по зеленому листику – на счастье, на долю.

Любуясь нарядными внучками и невесткой, Марина всё же не выдержала и кивнула на сына:
– Ты бы, Руслан, хоть ради Троицы скинул этот свой камуфляж. Праздник же, люди собрались.

Тот лишь отмахнулся:
– Да ладно, мамо, мне еще потом по делам в лес смотаться надо. Там сейчас не до парадов.

Не успела Марина оглянуться, как Руслан уже подхватил маленького Богдашу и начал подбрасывать его к самому потолку, к веткам явора, которыми был украшен красный угол. Малыш заливался звонким смехом, перебирая в воздухе пухлыми ручонками.

– Ой, – всполошилась Марина, – смотри не урони!

– Да такими медвежьими лапами он и двух бы поймал, – успокоил её дед Леонид, наблюдая за ними с суровой гордостью.

Надя только тихо вздохнула. В этом вздохе не было злости, скорее легкая грусть: она знала, как сильно муж хотел сына, и видела, что в Богдаше он теперь души не чает. Рожать третьего в такие неверные времена было страшно, вот Руслан и выплескивал всю нерастраченную отцовскую силу на племянника.

Он достал из кармана мятую купюру, подмигнул Гале и ловко сунул её под матрасик в коляску:
– Ну, крестник, на первый зубок.
– Нам до зубков еще ого-го сколько расти! – улыбнулась Галя и понесла уставшего за день сынишку на веранду, в тишину.

– Ну, за малого, – Леонид поднял стопку, обводя взглядом всю свою разношерстную, но крепкую семью. – За продолжение рода Ратичей.

Никто не стал поправлять деда, не стал напоминать, что Богдан Ратибор по паспорту – Тенгизович. В Сарнах умели хранить тайны и чтить корни. Воздух в хате, густой от аира и тепла, казалось, обнимал каждого.

– А что, – Руслан широко улыбнулся, глядя на чернявого мальчонку. – Богдан Ратич! Звучит? По-нашему, по-полесски!

Марина ласково погладила сына по голове, освобождая на столе место под шкварчащую сковородку с горячим.

– Был у нас один Ратибор, – кивнула она на Руслана, – а теперь вас двое.

 
– Галь, – попросил отец, который сегодня еще не слышал пения дочери. – Затяни ту... что Руслан любит.

И над притихшими Сарнами, над спящим Богданчиком и зелеными ветками явора, прибитыми над дверью, поплыло хриплое Русланово «Ще не вмерла», подхваченное мощной, виолончельной силой Галины. В этой песне сошлось всё: и раскулаченный дед Богуслав, и пропавший в лесных братьях дядька Бронислав. Каким-то таинственным полесским колдовством переплелись здесь ветки родов русских железнодорожников, польских паненок и горячих грузин.

Над спящим малышом бурштынового края звучала колыбельная для Богдана, которая была сильнее границ и старых обид. Воздух в хате стал таким плотным, что его действительно можно было намазывать на хлеб.