Сон в зимнем поезде

Это была та самая пограничная стадия между бодрствованием и беспамятством, когда стук вагонных колес на перегоне Бобруйск — Мукачево начинает казаться гекзаметром.

Он — назовем его просто Пассажиром с верхней полки, ибо имя его, затерянное в дорожных ведомостях, не имело значения для вечности — мучился над чистым листом. В его голове Юлий Цезарь должен был совершить нечто великое, но вместо этого Юлий упрямо требовал рифмы к слову «папирус». Тяжелый том Боккаччо, призванный вдохновлять, на деле лишь давил на грудь своей средневековой эротикой.
В конце концов, «Декамерон» скользнул по драповому пиджаку и глухо упал на заплеванный пол. Пассажир провалился в сон, где сквозь запах плацкартного чая проступил аромат мирта и... плохого самогона.

Сон в зимнем поезде

В покоях, подозрительно напоминавших и римский дворец, и привокзальный буфет одновременно, Цезарь поправлял съехавший набок лавровый венок. Он только что восстал из тоги, являя миру свои царственные стати, и с некоторым недоумением рассматривал женщину перед собой.
 — Клео, — промолвил он, — когда ты уже явишься мне в первозданном виде? Без этих твоих египетских штучек?
Клеопатра, чьи глаза сверкали опаловым блеском (и капелькой коварства), меланхолично перелистнула страницу. — Когда прочтешь мне Сартра, Юлик. Всего. От корки до корки.
Цезарь поморщился. Сартр, экзистенциализм, сенат — всё это смешалось в его голове. — Клео, помилуй! Сартр еще не родился, а мне в сенат пора, речь толкать про величие империи. Какой тут «Тошнота» и «Бытие и ничто»?
Тут в спальню, пошатываясь и благоухая ядрёным первачом, ввалился Марк Антоний. Вид у него был такой, будто он проиграл не только битву при Акциуме, но и спор на последнюю бутылку. — Вы чё тут? — икнул он, глядя на любовников. — Всё опошлили. Уйду я от вас. В висок стрелу или спирт в грыжу... Жизнь — боль.
 — Брут! — в сердцах крикнул Цезарь, не обращая внимания на пьяного Марка. — Где ты с кинжалом, когда ты так нужен? Тут нерусские на границе, Клеопатра требует Сартра, а Антоний опять в стельку!
Клеопатра же, решив, что интеллектуальные беседы зашли в тупик, отбросила свиток. — Юлий, — сказала она с той прямотой, что доступна лишь царицам и женщинам в три часа утра. — Хватит пороть чепуху и х...итон. Просто будь мужчиной.
 Вспыхнула искра. Цезарь, решив, что Умберто Эко и Сарамаго простят его, задул светильник. Воздух наполнился феромонами. Рим — подождет. На час или два мир сузился до границ одной спальни и одного лаврового венка, запутавшегося в простынях.

Пробуждение

Резкий звон будильника разрезал тишину вагона. Пассажир вздрогнул. Рюкзак привычно лег на плечи, в тамбуре пахло табаком и концом путешествия. Поезд тронулся дальше, в сторону Мукачево, а за окном, на перроне, ему на мгновение почудился женский силуэт с раскосыми глазами. Призрак погрозил ему тонким пальцем и растворился в паре паровоза.
На столе в купе остался клочок бумаги — не то вырванный из блокнота Пассажира, не то присланный из Александрии первым рейсом «Почты Вечности».

Письмо Клеопатры к Юлию (найденное в тамбуре)

    «Ну ты и лодырь, Юлий.

    Мог бы задержаться в Александрии подольше, чем на эти жалкие пару часов страсти. Я-то думала, мы вместе дочитаем "Имя розы", обсудим постмодернизм и твои синяки от моих горошин (уж прости, такая я натура темпераментная).
    Но нет. Тебе опять в свой Рим. Опять карету ему, опять сенат, опять ножи в спину. Уехал, даже не оставив записки на папирусе. Знай же: пока ты там строишь свою империю, я тут дочитываю Сарамаго в гордом одиночестве. > И если встретишь Брута — передай ему, что его первач был просто отвратительным.

    Твоя К., королева и разочарованная женщина».