Три девочки и одна скрипка

1

В Москве – май 2000 года  шел  медленно, где-то пели птицы, но у роддома мне их не было слышно, даже если они и пели.
Да, действительно, я не могу утверждать, что птицы не пели, и то, что они пели, не могу отрицать.
Мне было не до песен, не до птиц и деревьев, и даже не до цветов.
Я стояла на траве под окном роддома с тыльной стороны большого здания и смотрела в одну точку, при этом обозревая два больших окна до половины закрашенных белой краской.
Я не слышала ни птиц, ни гудков, ни даже сирен.
Кто я такая и зачем – я тоже не знала.
Я ждала! Мой слух превратился во взор, впяленный в эти окна и шибки, в пространство и время, где я стала нулем, воздушным шаром, вселенной, вобравшей в себя – ожидание.
Я замерла. Замерли птицы, а цветы запахли. Но я не ощущала ни запахов, ни звуков.
Себя я тоже не ощущала под грузом вселенной, навалившейся на меня со всех сторон.
Я замерла, я не шевелилась, малейший дрыг мог все испортить.
Время летело быстро, и я не замечала сколько прошло лет.
– Света, давай, давай! – кричали за окном врачи и акушерки. И их дружный и заинтересованный крик дошел до моего сознания, но я еще не  смела пошевелиться хотя бы единой клеточкой своего существа, шевельнуть волоском или сопнуть носом.
Птицы, видимо, тоже замерли вместе со мной, спрятались в листве, а, может, сидели на подоконнике роддома и тоже молились, и тоже замерли и тоже держали на себе маленьких и сереньких, все большое и огромное, которое уже есть, и то, что скоро будет.
– Будет! – ликовали мы с птицами, замерев и оглохнув, слыша только то, что хотели слышать.
– Света! Молодец! Давай! Давай! Давай! – орали акушерки и гинекологи.
2.
Май 1971 года в Казахстане тоже в цветах и птицах, в зеленых нежных всходах яровой пшеницы «Саратовская 29» и пивоваренного ячменя «Европиум».  Овес тоже дал дружные всходы, надеясь к сентябрю оправдать название сорта «Золотой дождь».
Я хожу по полям. У меня платье тоже изумрудного цвета в цветочек. Индийский ситец и ярок и прочен, и собран в волан на груди, а  к животу и подолу – шире – шире – шире.
Ситец пытается скрыть мой большой живот.
3.
Русская печка была уютная и теплая. Даже горячей  была печь в июле 1945 года. Ее,
конечно, в июле никто не топил. Ее и в январе топить было почти что нечем, но…
На печи стонала Аксюточка, моя мама, а я никак не могла из нее выбраться на волю. Нам, маме Аксюточке и мне, помогала бабка Рябая, наша хуторская повитуха. Я благополучно выбралась вместе с рубашкой, Аксюточка оклемалась, бабка Рябая была награждена буханкой хлеба и куском сала. Меня положили в люльку, висящую на
железном крюке недалеко от печки. От крюка до люльки – пеньковые веревки. Новые. Их сплел папа Пашечка из конопляной пеньки. Прочные пахучие веревки блестят и
нисколько мне не мешают, а, когда захнычу, люльку качнут, и я умолкну. А Аксюточка и корову подоит и хрюшек и теляток накормит и кашку сварит. А там и колхозный бригадир за окном протрубит:
– Аксюточка, выходь жито жать!
– Иду! – крикнет Аксюточка, толкнув люльку на пеньковых веревках, чтобы качалась я и не кричала ей вслед. И быстро перемахнет через дубовый лесок к ржаному полю и станет из толстенных валков снопы ржаные вязать. Много снопов свяжет, а потом бегом ко мне. Я лежу, качаюсь, слышу, как воробьи чирикают, как молчат соловьи, и сама молчу. Не мешаю снопы вязать и корову доить и картошку копать. Понятливая родилась – в рубашке.

4.
И вот сейчас стою я у роддома, забыв о себе, о соловьях и люльках, забыв о хуторе и о столице. Стою в стойке «фас» и жду, не смея дрыгнуть ни единой мышцей, клеточкой, волоском. Замерла я, замерла столица Москва и мой хутор Гремучий. Вокруг меня все шло, ехало, шумело. Но для меня это не имело никакого значения. И сама я была ничто, а, может, вечность, а, может, пустота или  вселенная, втиснутая в мои ожидания.

5.

Еще не успел овес «Золотой дождь» созреть и осыпаться, накормить собой лошадей и сусликов, не успели сурки натаскать в свои подземные хоромы золотой пшеницы «Саратовская 29»; не сварили еще пиво из ячменя «Европиум», как меня положили в больницу, то есть, в целиноградский областной роддом на сохранение моей дочурки.
В роддоме было хорошо, но срок истек, и пора было тикать до дому, так как врачи-гинекологи настаивали на стимулировании родов, то есть, дитя не спешило на волю, а у меня уже истек больничный лист.
Моя мама Аксюточка, родившая меня на русской хуторской печи, сыграла мне подъем и увела домой, где я еще целую неделю слушала пение птиц и читала книги.
А когда вновь приехала в роддом на рейсовом автобусе, приняли по-хорошему. Родилась дочка, выросла. И вот я в Москве под окном роддома. Ни жива, ни мертва.
– Ура!  – Розовое тельце внучки мелькнуло в окне…
…Потом я уеду и вернусь.
Внучка будет подрастать и приедет к нам, с дедом Вовой, - на лето. И дед будет катать ее в детской  коляске, и водить за ручку под каштанами и вишнями. И его будут звать «бабушкой Вовой», оценив его безграничную любовь и заботу о внучке.
Соня будет радовать нас вопросами типа:
– Перепелок кормили? (в полтора года).
– Почем гуси? (в два года).
А потом…  А потом дед послушает в ее исполнении на скрипке «Жили у бабуси два веселых гуся».
2004