Ты не рви мне сердце, скрипка...

                Эссе.
        Когда-то, очень давно, я думал о том, как мы уедем с тобой далеко-далеко, в почти глухую тайгу, и будем жить в поселке лесорубов, в срубленном, конечно же, из стволов больших и крепких лиственниц, домике на два хозяина. У нас будет две небольшие комнатки, кухня с газовой плитой и настоящей русской печью, в которой ты научишься  варить вкуснющие борщи и кисели, густые до того, что в них ложка будет стоять. Ты, родившаяся и выросшая в городе девочка,  научишься от соседки ловко управляться с ухватами и чугунками, заводить опару и печь домашний хлеб такой вкусноты, что оторваться от теплого  и душистого кругляша цвета золота будет почти невозможно.  Я устроюсь работать в бригаду лесорубов сучкорубом 3 разряда – эта должность является основополагающей  и базовой в карьерной иерархии немногословных и суровых на вид мужчин, приехавших на заработки в уральскую тайгу со всех концов нашей Великой и необъятной. Свои «корочки» электрика я приберегу на потом, когда может появиться вакансия. А поедем мы с тобой туда для того, чтобы заработать денег и для покупки коопера - тивной квартиры в каком-нибудь большом городе, и для покупки машины, и вообще для всего.
         Я буду вставать по звонку будильника в 6 часов утра. Класть я его буду под свою подушку, чтобы он не разбудил тебя и нашу маленькую дочь. Он будет работать – как говорят теперь – в режиме «вибрации». Стараясь не шуметь, я выскользну во двор «по делам», потом так же тихо проскользну в тепло нашего дома, растоплю еще не остывшую печь припасенными заранее, с вечера, дровами, дождусь, когда они, разгораясь, начнут довольно потрескивать ( а они ведь могут потрескивать только  так – довольно, потому как одно из нескольких важнейших дел дерева на земле – это обогревать человека),  пожарю себе на завтрак на тяжелой чугунной сковородке яичницу с салом, заварю свежего крепкого чая, щедро насыпав его в полуторалитровый китайский  термос из пачки «со слониками», поставлю в выемку из уже теплых кирпичей, сделанную каким-то мастером в печи  именно для этого, бутылочку с питанием для нашей дочери – оно к моменту ее просыпания станет уже тепленьким,- пройду в комнату, которую мы будем называть – спальней,- поцелую вас, сонных, теплых, любимых, от дочери будет дивно пахнуть парным молоком,  ты обнимешь меня за шею, ты почти всегда будешь это делать, и  погладишь теплыми мягкими пальчиками по моей щеке и прошепчешь-попросишь, чтобы я был осторожен там, в тайге, ведь вы меня ждете  вечером домой… Я с трудом оторвусь от тебя и пойду на кухню облачаться в теплую и не очень удобную зимнюю  «робу».
    В модной для поселка, ставшего нам родным, джинсовой сумке, сшитой тобой из моих старых «Леви-Страуссов», у меня будет еда на весь предстоящий длинный рабочий день, заботливо приготовленная и сложенная тобой с вечера в модные и дефицитные в то время контейнеры, привезенные нами «с Большой Земли»: борщ, макароны по – флотски, салат из капусты и морковки, пирожки с картошкой и мясом дикого кабана ( нас иногда по-соседски угощали мясом, добытым в тайге) или что-нибудь другое. Здесь мы с тобой узнали, что еда, взятая с собой на работу, называется «тормозок». Ты считала, что питаться мне следует не тем, что готовят в рабочей столовой – этот вагончик на металлических санях из трубы в руку толщиной ты как-то увидела на леспромхозовской базе: я по просьбе бригадира менял в нем электропроводку, а ты приносила мне туда обед, - а домашней едой, хранящей тепло рук жены. Поэтому я просил наших поварих Надежду Ивановну и Катю разогревать принесенную мной из дома еду, и они мне ни разу в этом не отказали. Таким вот неожиданным образом я и выделился там из общей мужской массы. Суровые, не всегда гладко выбритые мужчины разных возрастов сначала «подкалывали» меня, так, для порядка, беззлобно, а один из них, с рондолевыми фиксами и наколками, которым было тесно на его корявых, вечно сбитых  руках, даже назвал меня «маменькиным» сынком, подкаблучником и «вшивым интеллигентом», но, видя, что  реагирую я на их эскапады нормально, т.е. никак, вскоре делать это перестали. А когда бригадир поставил нас работать в пару с Алексеем ( тем самым - который весь в наколках) за долгий, медленно тянущийся, словно резиновый, рабочий день нам пришлось как-то начать разговаривать друг с другом. Он не произвел на меня впечатление человека с « с непростой биографией», которого надо бояться. И я узнал, что менты ( все-таки не все, но большинство) -….., прокурорские - …., отсидел он не за свое, т.е. по беспределу, а жизнь – штука не справедливая. Узнав некоторые подробности моей только начинавшейся биографии, он назвал меня «братаном» - это когда я сказал ему, что с 4 лет я – детдомовский. Мы с ним оказались воспитанниками этих славных учебных заведений, только находились они в разных городах и росли мы в них в разное время. И, видимо, вынесли из них тоже каждый свое. Но было в нас что-то общее, чему он поверил, что позволяло ему, как старшему товарищу, на наших бригадных гулянках, которые теперь называются «корпоративы», слегка подвыпив, бросать свою костистую седую голову на мое плечо и, не стесняясь нахлынувшей слабости, плакать скупыми мужскими, жалея о своей напрасно, не «по теме»,  загубленной жизни.
  Словами о дружбе и взаимовыручке мужчины в нашей бригаде не злоупотребляли по делу и без дела, никто из них не имел склонности к пафосным речам, все это просто было как данность и ни разу никем  не обсуждалось. Алексей на такие темы тем более не говорил. Но он, как бы об этом могли бы сказать сейчас, «тянулся» ко мне. Кого я ему в свои двадцать с небольшим мог напоминать: выросшего без него, пока он «отдыхал у хозяина», сына? младшего брата? Или себя в молодости? – я не знал. Что же касается  меня… Мне рядом с ним было почему-то спокойно и просто. В нем была мудрость и рассудительность, которых  мне, естественно, не хватало. И качества эти, а если точнее – то наполнение ими его внутренней сути,  были мало похожи на те, о которых я успел узнать из прочитанных книг. Они вытесались  в нем из полученного жизненного опыта и говорили о себе – тут я выражусь немного с изыском- и в его многочисленных наколках, и в шрамах на лице, теле и голове. И в душе. А мне, наверное, все-таки не хватало отца, ушедшего в мир иной молодым – в 44. И 10 лет из своих 44 он тоже провел «у хозяина». Об этом я узнал незадолго до своего отъезда. Родственники оберегали мою хрупкую и нежную душу от столь суровой действительности.
      И вот в один из редких наших выходных он неожиданно пришел к нам в гости, и не с пустыми руками, а с гостинцами. Это был не привычный в сознании многих наших сограждан «литр водки» и хвост селедки, а целая  нога дикого кабана. Он его добыл в тайге сам. В  тех довольно  глухих местах охотничьи билеты, а тем более какие-то «путевки» на отстрел были редкостью, и местные любители охоты занимались этим делом практически автономно от районных властей, но, скажу вам, злоупотреблений было немного. Наша поселковая организация охотников-любителей была практически общественной организацией, нужные для ее функционирования направления были каким-то образом распределены и в ней были люди, определяющие, каких и сколько обитателей тайги можно добыть в  сезон без ущерба для остального поголовья.  И с их решениями никто в поселке не спорил.
        Моя жена удивилась и нежданному визиту Алексея, о котором я ей, конечно же, кое-что рассказывал, и его щедрому подарку, оказавшемуся своевременным – из мяса у нас оставалось всего несколько банок самодельной тушенки. Но еще больше она удивилась, когда Алексей достал из другого, поменьше, кармана своего потертого брезентового рюкзака веточку багульника и неловко, краснея и смущаясь, протянул ей. «Это вам…» И все.  У нас в округе  стояла  тихая и грустная туманная осень, багульник уже отцвел и запах от него был едва уловимый, не такой дурманящий, как в пору цветения. Цветы своей жене я дарил давно – аж на 8 марта привозил из города букет алых роз. Она тоже смутилась и поглядывала то на меня, то на Алексея. Увидев мой одобрительный взгляд, она осторожно взяла веточку с розовыми цветами и понюхала ее. « Большое спасибо вам. Как они приятно пахнут…» Такие цветы ей дарили впервые в жизни.
     Потом оказалось, что Алексей собирает багульник, сушит его и делает из него отвар. Легкие у него после долгих лет отсидки немного барахлят. Но веточка эта не завалялась у него в рюкзаке, он ее специально взял для моей жены.
     Удивил он и нашу маленькую дочь, достав из своего, казалось, бездонного рюкзака несколько «Петушков» на палочке. Где он их изыскал – непонятно.  Такие конфеты она видела пока что только в мультиках да на книжных картинках.  И ни разу их еще не пробовала. Она так обрадовалась подарку, что крепко зажала всех «Петушков» в своем маленьком кулачке и не хотела с ними расставаться. Кое-как они с мамой уложили «Петушков» отдыхать в холодильник, а один из них она быстро слизала.
              Дочь сидела на своем  детском стульчике, старательно и аккуратно лизала леденец и с интересом поглядывала на незнакомого дядю. Мы чинно пили чай с брусничным вареньем и пирогом с яблоками, который быстро испекла жена. Крепких напитков в нашем доме не водилось, от предложенной домашней наливки Алексей отказался. И мне показалось, что ему комфортно в стенах нашей небольшой квартирки, что он испытывает удовольствие и от крепчайшего, черного, как деготь, чая ( в своей кружке – именно в алюминиевой кружке, а не чашке, он чай заварил сам, сыпанув его почти полпачки),и от домашнего теплого, с кислинкой от антоновки, пирога, и от нашей неспешной беседы вроде бы ни о чем, и даже от того, что жена моя смущается под его взглядом, и, конечно, от того, что напротив него сидит маленькая девочка и  открыто,не скрываясь, как это свойственно детям, его разглядывает. А потом наша дочь сделала то, что от нее не ожидал никто из нас. Она доела конфету, встала со своего стульчика, подошла к Алексею и молча взобралась к нему на колени. Мы не успели ничего сказать. Наша дочь из других людей знала пока только близлежащих соседей, продавцов в магазине да почтальона тетю Нину Семеновну. И так она пока еще не поступала.  А тут взобралась к дяде Толе на колени и стала вертеть его руки, разглядывая синеющие наколки.  Анатолий замер, испуганно поглядывая на нас, не зная, что ему делать в такой ситуации. Было ощущение, что детей такого возраста он держит на руках нечасто. А дочь, поразглядывав его руки и что-то для себя с ними решив, подняла свою кудрявую русую головенку и уставилась ему в лицо. Потом потянулась к нему ручкой с маленькими пальчиками. Алексей замер. А она… залезла ему в рот и стала трогать его рондолевые фиксы. Таких штук во рту у людей она еще не видела. И ей было интересно – что же это такое там блестит?
      Жена стала говорить ей, что нельзя без спросу лезть к дяде в рот пальцами ( как будто можно это делать после разрешения!?), она извинялась перед Алексеем и хотела забрать у него дочь, но та вдруг стала плакать и упираться и даже обхватила Алексея за шею ручками. Вы  видели как плавится свеча от язычка пламени? Так плавился и Алексей. Он неожиданно стал пунцовым, растерянная улыбка бегала по его губам, он сидел, боясь шелохнуться, ему хотелось обнять ребенка и он словно бы не знал, как это делается. Потом все-таки прижал девочку к себе и она… затихла. Слез как и не было.
            Провожали мы его всей семьей. Мы шли в ряд друг возле друга, дочь качалась на моих и Лешиных руках и весело смеялась. Она приняла этого мрачного и неразговорчивого дядю и впустила в свой детский мир.
       Вскоре я заметил, что вокруг меня словно образовалась невидимая аура, какой-то защитный слой, сквозь который не могли продраться  ни до меня, ни до моей семьи никакие неприятности. Они сдувались, словно проколотые шарики, коснувшись этой стены, и беспомощно падали к моим ногам. Меня перестали задирать на улицах или в поселковых магазинах местные любители помахать кулаками, к моей молодой и красивой жене они же перестали «клеиться» и « подкатывать», «наперсточники» ( такие блага цивилизации и рыночных отношений добрались и до этих таежных мест), изредка появляющиеся на местном рынке, не горели желанием заманить меня- молодого и вроде бы с неплохими деньгами, парня,- в свои липкие сети. Почему-то я был им не интересен. Тогда я не задумывался, почему так все получается,  я просто жил среди этих людей и, если мне приходилось делать выбор, поступал так, как подсказывало то, что живет внутри каждого из нас.  Не могу сказать, что я поступал правильно всегда, и частенько я не понимал сразу всю неправоту своего поступка, но моя жена, молодая, красивая, но, не смотря на это, еще и мудрая, старалась направить мои стопы на путь истинный. И я, пересиливая и ломая себя, шел к человеку, перед которым был не прав, и извинялся перед ним, и мы примирялись. И пусть мы после этого не становились друзьями, но у меня внутри было светлее и чище, как становится чище пол в доме после уборки…
               Сегодня у меня очередное ночное дежурство. Торговый центр закрыт ( я  сделал это своими руками), все продавцы разошлись по домам или по гостям – продолжать отмечать Международный женский день. Я сижу за рабочим столом, посматриваю в монитор, изредка на экранах появляются подгулявшие люди, расходящиеся по домам. Завтра 10 марта, рабочий день. Я сижу, думаю и не могу никак понять – почему? зачем ко мне пришли эти давние мысли? Я их не звал.  Но они ведь для чего-то пришли!..
    Мы прожили всю нашу жизнь в городе, в поселке лесорубов никогда вместе не были, наши дочери родились в городе, прожили и живут в городе, закончили свои Вузы в городе, внук тоже родился в городе – зачем, для чего мне эти воспоминания? Что в них есть ценного настолько, что они живут во мне до сих пор, не забываются? Что там, в далекой молодости, было, и что осталось , всегда и навсегда важного? А эти размышления – это ведь даже не то, что было на самом деле, это то, как оно могло бы быть. Но ведь оно не случилось! Так почему же так ноет сердце? Почему от этих мыслей хочется ( как бы это не было стыдно)  плакать?
                И я решаюсь задать себе неприятный вопрос: а если бы наша жизнь пошла по тому, леспромхозовскому, варианту, с холодным туалетом в закутке, с колодцем на улице за 200 метров, с «межгородом», который был только у участкового и директора леспромхоза, с телевизором, показывающим только Первый канал, с пьянками, гордо называемыми «культурным проведением досуга»,  с невыносимыми для городских жителей, привыкших к приемлемому  минимуму нормальной для них жизни, условиями этой самой жизни – как долго смогли бы прожить там мы с тобой? Сплотила бы такая жизнь нас или разобщила? Как скоро мы сбежали бы? Или разбежались? Что с нами стало бы в конце концов?
   Может быть, как раз и хорошо, что у нас не случилось такого испытания. Нам с тобой ведь хватило и тех, которые у нас были…
      И не было в моей жизни ни самого Алексея, ни кого-то, на него похожего. Как не было и всего того, о чем я написал. Но было много других людей. Разных и разнообразных. И если  будет уместным  допустить, что людей, для определения их сути, можно красить краской, то среди встреченных мной в жизни людей не было ни одного одноцветного. В смысле – только «белого» или «черного». Все они были и есть «цветными», с оттенками, неодинаковыми.   А то, насколько глубоко я уважаю людей, проживающих в таких поселках, деревнях, городках и городах, я понял давно.  Людей, которые любят их просто потому, что это – их  Родина.  Другой - то у них нет…
   Моя жизнь была благосклонна ко мне и мне везло на встречи с такими людьми.
Март 2026 г.