Прощённое воскресенье. Тяжело в учении 8

— Повезло парню, — Коростылёв, ведущий хирург смены, устало стянул перчатки, кивнув операционной сестре. — Если бы не эта железка, финка вошла бы в печень как в масло. А так — только скользнула по ребру.
О пряжке хирург узнал за минуту до того, как сделать первый надрез. Санитарка, раздевавшая Левана в приемном, принесла в оперблок изуродованный кожаный ремень. Тяжелая литая голова Горгоны была глубоко процарапана сталью, а край кожи вырван с мясом. Но именно этот задиристый кусок итальянского металла принял на себя основной импульс удара, уведя лезвие в сторону.
Изменившей убойную силу ножа оказалась та самая Медуза на ремне от Versace, подаренном Стасом на восемнадцатилетие. «Будет зеркалить и убивать твоих врагов», — весело напутствовал тогда Стас, не подозревая, как буквально сработает его пожелание.

Пока Леван медленно возвращался из небытия в стерильной тишине палаты, за стенами госпиталя разыгрывалась драма иного толка.
«Смотрящие» в кашемировых пальто нарисовались на Суворовском не случайно. Еще в начале девяностых, после первого наезда местной шпаны из славянских бригад, Тенгиз был вынужден искать защиты. С тех пор ресторан Гиоргадзе имел надежную «крышу», и нападение на сына владельца — нарушение границ — не могло быть спущено с рук.
Версия «не поделили девчонку» здесь не котировалась. Быки могли делить баб, тачки или кота в мешке, но организованный налет на территории ВМА — это всегда прокси-атака, разведка боем. Кто-то явно прощупывал на прочность позиции «Гаумаржоса».
— Что еще за Гудвин, Великий и Ужасный? — так для себя перевел кличку какого-то грузинского авторитета Густав. Это его бойцы и устроили резню.

Разводить долгий «базар» с Густавом никто не собирался. От него требовали четко: во-первых, сдать того, кто дал отмашку «гасить абрека», если это был не он сам. Густав только хмуро качнул головой: «Падлой буду, не я». Во-вторых: Промокашка — теперь его личная головная боль, и если он не угомонится — «стричь под ноль». И третье:
— Ты про «антисемитизм» или нацизм что-нибудь слышал? Так вот, если всплывет такая тема — тебя не вывезет ни одна хромая кобыла. Финал тебе не понравится.

— Ты чё, в натуре? — Промокашка, сплевывая кровь, дерзко смотрел на Густава. — Это же абрек! Чернозадый. Мне что, теперь в своем городе по своим улицам ходить и оглядываться? а не западло?!
Густав уже для острастки пару раз съездил Промокашке по корпусу, но на душе было муторно. Он не понимал, почему за какого-то грузинского парня вписались так, будто он «избранный». В данную минуту Густава больше волновало не самочувствие Промы, а авторитет перед собственными бойцами. И зря. Умей он заглядывать в будущее, он бы понял, что мир окончательно слетел с катушек: их ЧОП, кормившийся у «Большого дома», за одну ночь по мановению невидимой палочки лишится лицензий, стволов и всякой защиты.
— Слышь, дебил… — Густав навис над парнем. — Тебя не спрашивают, какую ты там овцу прирезал. Я уточняю — пока нежно, заметил? — он сделал тяжелое ударение на слове «нежно». — Кто вам дал наводку на этого абрека?
Становилось очевидно: пацанов филигранно развели на «расовой чести». Идея «отбить герл у неверного» была чистейшей подставой. Чтобы пойти на «мокрое» прямо на территории военного госпиталя, нужно было либо обкуриться вусмерть, либо купиться на очень серьезный разводняк больших паханов.
Промокашка, чувствуя, что Густав не решится кончить его здесь и сейчас, смачно плюнул на бетонный пол:
— Да чё вы дрейфите? Гнать их надо всех. Питер — наш!
По угрюмым лицам вокруг было ясно: братва с ним солидарна. Густаву не удалось решить ни одной задачи.

Один на один Алекс тихо уточнил:
— Что Андрюха говорит? Сильно ветераны в госпитале обиделись за своего санитара?
— Да нет, — буркнул Густав, не ожидая оттуда удара. — Он же там новенький совсем.
— Ну дела… — Алекс искренне хотел помочь другу, но не знал как. — Свои же могли в горячке в асфальт закатать. Или, того хуже, менты пришьют покушение на сотрудника Минобороны. Экстремизм, все дела.
— Да сдался он им… — неуверенно отмахнулся Густав. — Накаркаешь еще.
Пораскинув мозгами, «рейнджеры» решили, что Промокашке пора затихариться в какой-нибудь глухой норе.

Они так и не узнают, что на самом деле задели интересы такой структуры, что могла не то что проломать, а по камню разобрать стены любого госпиталя. Серьезные люди, не желая больше хлопот от бешеной собаки, которую того и гляди «закроют» или выпустят под подписку, поступят «по-божески». Промокашку не усыпят. Напротив, теперь его жизнь станет беспечной до одури в «Скворцова-Степанова» — на тихом фоне маниакально-шизоидного бреда о преследовании инородцами.

Густав так и остался в неведении, чью именно тень он попытался укусить, подписывая приговор своему ЧОПу и своей спокойной жизни.

Левана уже перевели из реанимации в общую палату. Однако Коростылёв, оперировавший его в ту ночь, иногда заглядывал — уточнить, как идут дела.
— Неправильно убивать львов, — сказал он в первый раз, когда Леван только пришел в себя.
Парень замер, удивленно глядя на врача: как будто всех остальных зверей убивать правильно. Видя немой протест еще слабого больного, подполковник присел на край койки и продолжил мысль:
— Каждое животное несет в себе отпечаток какой-то важной человеческой черты. Характеристику, понимаешь?
— Лев? — хрипло переспросил Леван.
Коростылёв кивнул:
— Лев — это смелость. Чем меньше будет на земле львов, тем трусливее станет человечество в целом.

Если подполковник хотел подзадорить пациента, то попал в точку. Леван широко улыбнулся, вспомнив Трусливого Льва из «Волшебника Изумрудного города». Будь у него силы говорить, он бы рассказал этому удивительному, располагающему к себе доктору древнюю горскую легенду о князе Леване — железном человеке с шелковым сердцем. Видимо, кто-то явно знал это предание, когда сочинял сказку про девочку Элли и ее верных друзей.
И словно в подтверждение его мыслей, врач негромко напел хрипловатым голосом, так похожим на Высоцкого:
— Значит, нужные книги ты в детстве читал...

Когда сознание окончательно прояснилось, в глубине души Левана поселился новый страх. Он больше всего боялся встречи с отцом. Теперь, лежа на больничной койке, он отчетливо осознавал, сколько ошибок наделал, пытаясь во всем и всегда противостоять воле Тенгиза.

Душевные метания Левана оказались лишь «цветочками». Окончательно он ужаснулся произошедшему, когда в палату вошел Тенгиз. Левана захлестнула та самая горечь раскаяния, о которой когда-то пытался предупредить несмышленого племянника дядя Гурам.
— Слава богу, сынок, всё хорошо... — Тенгиз присел на край кровати и молча сжал руку сына, будто боялся, что тот исчезнет, стоит лишь ослабить хватку.
Леван мечтал собрать близких вместе в рождественскую ночь, чтобы они наконец обнялись. Всё так и случилось, вот только он сам едва не пропустил этот момент навсегда.

Полина привносила в серую больничную обыденность забытую яркость и смех. Она испугалась в ту ночь ничуть не меньше родителей, но её молодость и любовь превращали каждое посещение в праздник. Недаром сосед Вилен Федорович, годами просиживающий над архивами, с первого взгляда признал в ней Марию Раевскую.

— Он старый чудак, — слабо улыбался Леван, слушая восторженные рассказы девушки. Ему не хотелось обижать ни Полину, ни старика Вилли, который, казалось, окончательно впал в прекрасное историческое детство.
— Он — святой, — не соглашалась Полина. Она уже успела наслушаться от соседа таких невероятных вещей о декабристах, что весь мир вокруг начал казаться ей декорацией к великому роману.

Именно этот свет, принесенный Полиной, помог Левану выстоять, когда в палату вошел резко постаревший Тенгиз. На фоне её жизненной силы горечь отца и слезы Ии ощущались особенно остро. Ия, навещая его, то и дело срывалась на плач, но именно она, пытаясь отвлечься на обсуждение сиюминутных дел, рассказала о предложении «уважаемого человека»: восстановиться сразу на второй курс в его «Пашке» — Первом меде.

Удивлению Левана не было предела:
— Это шутка? Я же пропустил семестр, завалил сессию...

Но это не было шуткой. Ему предлагали индивидуальный план: зачетка отличника позволяла наверстать упущенное в кратчайшие сроки.

— Папа, это правда? То, что мама говорит? — переспросил он у Тенгиза, боясь, что это лишь материнская попытка вернуть ему волю к жизни.
— Да, — просто ответил отец. — Правда. Предполагается, что со временем ты войдешь в семейный бизнес наших земляков.
Леван нахмурился, не улавливая связи: где академические своды «Пашки», а где бизнес? Частная клиника? Косметология?

— Фармацевтика, — пояснил Тенгиз, и в его глазах блеснул непривычный азарт. — Это большой фармацевтический бизнес мирового уровня. Посмотришь мир, Леван.
Отец явно был воодушевлен: его сын переставал быть «блудным» и становился уважаемым, обеспеченным звеном в семейной цепи. О таком будущем для единственного наследника Тенгиз не смел и мечтать.

— Я же хотел быть хирургом… как дедушка, — тихо повторил Леван, глядя в побеленный потолок палаты.

Тенгиз лишь неопределенно пожал плечами. В его глазах читалось: «Глупости». Такое предложение — Первый мед с гарантированным входом в мировую элиту — делают раз в жизни. Ему самому за все годы в Питере никто ничего подобного не предлагал. Леван почувствовал, как внутри снова закипает привычное сопротивление, и расстроился окончательно.

— А что, если никакой второй «Медузы» не встанет между тобой и «Ими»? — мама, как всегда, сгущала краски, но в ее голосе дрожала неподдельная, животная тревога.
Ия – грузинка до мозга костей, в её «Они» — включались те, кто в сумерках прохода между корпусами ударил в спину. Те, от кого она мечтала увезти сына в Тбилиси, если бы там не полыхала война. Это свёкор, дедушка Левана, старый интернационалист, не делал различий между кровью и нациями, а Ия ощущала опасность самой кожей.

Ей было глубоко плевать — станет Леван великим хирургом, фармацевтом или заштатным терапевтом. Главное, чтобы он был под покровительством Патриарха. Мощь «МММ» она осознала мгновенно, и теперь эта мощь была для неё единственной гарантией того, что её единственного сына не сотрет в пыль этот чужой, ледяной город. Покровительство своих — вот была её религия спасения.

Леван, запутавшийся окончательно, готов был бросить все свои заморочки. Он почти убедил себя, что тот странный сон, где он по-детски смело возразил Тетрарху у Первомайского, был лишь послеоперационным бредом. Там, в тумане наркоза, он кричал Демиургу Миров: «Я — русский! Багратион не может быть никем, кроме русского!», напоминая о своем праве на выбор судьбы.

Но реальность постучалась в палату иначе. Маркус и Игорь, часто забегавшие по-приятельски, приносили обычные пацанские новости, и Леван помалкивал о предложении отца. Однако казалось, что стены госпиталя действительно имеют уши — те самые, о которых он сам когда-то твердил голосом Багратиона.
Дверь открылась, и вошел Стас.

— Привет! Я на минуту, — бросил он, избегая долгого разговора. — С тобой хотят поговорить друзья отца.

И вышел, оставив Левана в догадках — что за таинственность в армейском госпитале?
В палату вошли двое. Уверенные, подтянутые, чуть за сорок — ровесники их со Стасом отцов. Справившись о здоровье, аппетите и о том, не мучают ли кошмары, визитеры сразу взяли быка за рога.

— Ты родился в рубашке, — произнес один из них.

Леван прищурился, подумав, что ему напомнили об удаче с ножевым. «А ведь Медузу подарил Стас, — молнией промелькнуло в голове, — уж не от них ли этот "щит"?»
Но вслух он ответил совсем другое:
— С шелковым сердцем.

Легкая, едва заметная улыбка пробежала по лицам переглянувшихся собеседников.
— На грузинском это, значит, будет не рубашка, а сердце? — уточнил второй, и в его голосе Леван услышал не иронию, а пристальное внимание.

Леван, разумеется, не собирался пересказывать легенду дяди Гурама про грузинского князя Левана Второго — железного человека с шелковым сердцем. Этого и не требовалось.

— Ты большой везунчик, — продолжил тот, что присел у кровати, пока второй молча наблюдал, будто бы специально прикрываясь резким светом от окна. Его фигура застыла темным монолитом, лишая Левана возможности рассмотреть выражение лица или хотя бы направление взгляда. — У людей редко бывает возможность выбора, а у тебя сегодня на удивление – целых три!

Это было что-то новенькое. Леван напрягся: «Допустим, кто-то из персонала слышал про МММ...» Хотя родители говорили почти шепотом, даже Полине ничего не рассказывали на всякий случай. В их планах не было ничего преступного, но в этом госпитале, казалось, даже стены умели не только слушать, но и делать выводы.
Вариант первый самый простой: оставить всё как есть. Следователь уже дал понять: заявления от того гада, которому Леван «поправил» переносицу, не будет — никто не хочет светить участие нацболов в нападении на территории ВМА. А иконку с двумя всадниками, скорее всего, подобрал кто-то из своих: попади она в протокол, стала бы уликой. Второй – никто не озвучил, словно Леван уже мог догадаться сам.

— Но есть и третий вариант, — произнес гость, и Леван отчетливо почувствовал в нем офицера. — Военно-медицинская академия. Им нужны люди с твоим характером. Ты восстановишься здесь. Наденешь погоны. И тогда ни одна мразь — ни с Литейного, ни из «Конти» — к тебе не подойдет. Ты станешь государственным человеком.

У Левана спазмом сдавило горло. Он не смог сделать вдох, пораженный масштабом того, что сейчас произошло: его не просто спасли, его призвали.

Оба посетителя синхронно, почти по-заговорщицки, подмигнули:
— Вот и договорились. Всё правильно. Багратионы всегда служили России.