Скрипач Иссахар

Над серым рвом поднялся черный пар,
Земля дрожала, принимая души.
Рычал палач: «Ну, старый Иссахар,
Давай, играй!. Порадуй наши уши.

Пускай летит над ямой твой смычок,
Чтоб было веселей шагать на плаху.
Ты ведь артист!»  Замялся старичок,
В своей облезлой, старенькой рубахе.

И он стоял. В руках дрожал не страх,
Дрожала песня, запертая в теле.
А ветер шел по вымершим полям,
И сосны где-то томно заскрипели.

Прижал он скрипку к съехавшей щеке,
Как мать прижмет дитя перед разлукой.
И хрустнул снег, и в мертвой тишине
Родились первые, живые звуки.

Сначала тихий, тонкий детский плач,
Прощание с субботними огнями,
Про тот уют, что растоптал палач
Подкованными молот-сапогами.

Потом рванулся стон до самых звёзд,
Где каждый такт как кровь на белом фоне.
Истошно лаял голодавший пёс,
Метался зверем в запертом загоне.

Старик пел тем, кто в землю лег невольно,
И чьи глаза не досмотрели зиму.
Скрипичный вой, солдат бездушных строи
Винтовок заряжали магазины.

Палач остыл. В его пустых глазах
Мелькнула тень, холодная как льдина.
Он понял, что в своих текстах
Старик-еврей не славил господина

«Довольно! Хватит!» — крикнул офицер,
Схватив приклад рукой в перчатке гладкой.
Но старый мастер продолжал концерт,
На плоскости сырой брусчатки.

Он поднял взгляд на властного тирана
И в ход пошла последняя струна.
В ней захлебнулись Прага и Варшава,
В ней выла овдовевшая страна.

Там, в глубине, среди нагих и мертвых,
Узнал вдруг кудри дочери своей…
Струна рванулась! Вскрикнула! И смолкла,
Ее чуть свет приставили к стене.

Он не успел ни выдохнуть, ни вскрикнуть
Приклад обрушился, дробя живую кость.
Скрипач упал. И вдруг из глаз полилось
О чем ему сыграть не довелось.

А скрипку - дар небесного чертога
Сапог немецкий в щепки растоптал.
И щепки те, как щепки храма Бога,
Легли в сугроб, где снег багровым стал.

Не стало рук. Не стало дивной песни.
Лишь ветер в поле мусор гнал плетьми.
И в этой бездне, в этой жуткой бездне
Смеялись звери, ставшие людьми.