Смерть И Мастер

«Она не заслужила света, она заслужила покой.»
— вслед за Михаилом Булгаковым

И снова воды Вавилона
текут и падают в разлом,
и произносит Небо имя —
и вновь, в свершении Слова, — Он.

Как странник с посохом усталый,
с огнём в зрачках и пылью ран;
земля пуста. Молчат провалы.
И в глине — высох Иордан.

Нет ни слепцов, ни фарисеев,
ни тех, кто предал и простил;
нет даже тьмы, что тяжелее
креста, который Он носил.

Кому — прощать? Кого — из праха
воззвать? Кому — спасение нести?
Здесь даже грех не знает страха:
нет душ, в которых прорасти.

И потому страшнее мука —
не гнев, не боль, не тяжесть дней, —
а то, что не к кому тянуться
руке, раскрытой — для гвоздей.

Он в сад вошёл. Но сад — без Бога,
без змия, яблока, вины;
здесь нет паденья — у порога
нет тех, кто были б прощены.

И ночь стоит, как после взрыва,
где ни начала, ни конца;
и время — чёрная олива
в разжатой длани без Творца.

Он у камней остановился.
И там — Она.
Теперь одна.
На лике мрак, как тушь, разлился,
во взгляде — мёртвая вода.

В ней сила — выше разрушенья,
в ней горечь — старше, чем вина;
она могла б стать завершеньем —
но в мире больше не нужна.

И, к Нему руки воздевая,
впервые — сложенных в мольбе:
— Я — скорби тень, я — тьма живая,
но здесь — пустыня. Как во сне.

Мне некого касаться дланью,
нет больше воли — чтоб дышать;
я стала лишней. И случайной.
Я разучилась даже ждать.

Возьми с собой меня отсюда.
Я буду рядом — до конца;
и спутнице не нужно чуда,
ни вечной ночи, ни венца.

Он видит всё — и в этом взгляде
не суд, не гнев — один покой.
И вся любовь, что всем наградой, —
Ей отдана. Лишь Ей одной.

И в нём — величье и усталость,
и боль без права на исход:
спасенье душ не состоялось —
оно не нужно. И не ждёт.

И где-то — в стороне, без дела,
как лёгкий холод у виска, —
стоял свидетель. И — ржавела
во мраке тень его крыла.

Он знал: не будет ни Голгофы,
ни воскресенья, ни суда;
лишь акт вселенской катастрофы —
что не случится. Никогда.

И протянул Он Свою руку.
И Смерть — безмолвно — подошла.
И мир исчез. И даже звука
вокруг не стало. Только мгла.

И только ветер — по пустыне,
где нет ни имени, ни «кто», —
несёт осколки той святыни,
которой быть не суждено.