Труд, который проглядели

При жизни он казался всем одним
из тех, кто будет здесь, на месте.
Не выделялся именем своим.
Таких вообще не выделяют в тексте.

Он говорил негромко. По утрам
спрашивал: “поставить чай?” — и между делом.
Он знал, где что лежит по ящикам, шкафам,
и как поправить то, что ослабело.

Он не учил. Не лез с большой душой.
Не строил из себя ценителя из центра.
Но дверь за ним закрылась — и домой
вошла другая грань сюжета.

Сместился стул. Не встал на место плед.
На кухне чай остыл быстрее, чем при нём.
И стало некому спросить в обед
то самое простое: “устали вы, ребята?”

И странно: дом стоит. И стол ещё на месте.
И чашки те же. И часы идут.
Но что-то в этом всём пропало вместе
с его привычкой тише делать труд.

Никто теперь не скажет невпопад
какую-нибудь малость, но такую,
что сразу снимет с комнаты разлад
и ссору остановит в полуслове.

Никто не тронет штору перед сном.
Не сдвинет к стенке тапки у порога.
И свет в прихожей кажется чужим,
хотя горит — как будто бы надолго.

Он был неловок, может быть, смешон,
со старой курткой, со своей заботой.
Но после оказалось: только он
скреплял всё это будничной работой.

И стыдно, что при нём казалось: “так
и должно быть, чего тут удивляться”.
А это он держал незримый знак,
чтоб вещи были домом, а не плацем.

Тогда и начинаешь понимать,
без пафоса, без памятника, только
не он при доме жил — он мог его держать
чтоб это непременно оставалось домом.

Теперь, когда его уже не ждут,
а только вдруг о нём заговорили,
становится заметен этот труд,
который мы при жизни проглядели