Новая книга Так не пишут

     Доброе дело лучше всего начинать с первой попытки. Если сразу не получится, хоть всю жизнь начинай, так до старости и будешь пробовать. Это я понял, наблюдая за моим папой-репортёром. Он готовился заранее, прежде чем начинал делать любую попытку. Так пытался и я, но у меня не получалось. Вот уже дело к старости, а моя попытка удачно начать книжку советов для начинающих репортёров, всё не удаётся.  85 лет от роду, а попытка пока в прошлом.  Трясу "вечным пером" над листком бумаги, а всё, как не бывало. Есть задумка, а исполнения нет...   
 Вот эта книжка - о первых шагах движения в профессию журналиста. Писать заметки - чем не репортёрский труд? А всё не о том, как мне хотелось. Мечта была о крупном полотне про дело целой жизни. Как "мудрил" мой папа с улыбкой хитреца на устах: он тыкал в мою левую грудь указательным пальцем своей правой руки и приговаривал -"Кое-что должно быть ещё и здесь!" И добавлял -: "Тут должен червячок шевелиться". Теперь-то я знаю про "червячок". А взявшись за постижение моего ремесла, чувствуешь в левой грудине, как там бьётся беспокойный червячок?! Если "ДА!", то больше полдела природа в тебе уже сотворила. Как цитировал кого-то из великих мой папа: -Говорят, журналистов готовит специальный университет, а вот студентов тех вузов я маловато встречал среди коллег!
   Много чего говаривал мой учитель. Много, но редко с кем делил своё ремесло. Редко с кем ладил и я в редакциях на двоих. В первой редакции, которую мне доверили 28 ноября 1968 года в последних известиях Карагандинской студии телевидения, я сменил три полных состава штатного расписания. И только в конце пятого года добился перевода к себе одного отличного работника. Это был настоящий режиссёр новостей. Мы сработались с первого дня и до конца дней его жизни - проклятый рак отнял его у меня. А вскорости и меня турнули из редакции "по собственному желанию". И только через 8 лет зазвали из изгнания назад, почти сразу Указом правительства дали мне медаль "за трудовое отличие". А потом пригласили в штат собкором республиканского радио по Карагандинской области. Да через неполные 15 лет уволили по... сокращению штатов.
   Полистал свою "книжкину памать" - вот они, нужные тебе страницы! Так что "Сила есть, ума не хватит, купи себе книжку памяти, да не одну!". После папы остались сотни записных книжек. Помню, листает репортёр за своим рабочим столом архивы и раздражается: "не мешай работать!". Когда внезапная кончина оборвала его жизнь, редакция попросила меня продолжить дело отца, восстановить незаконченные материалы по темам планов, последние записные книжки помогли возродить замысленное. Только записные книжки заполнили пробелы пропущенных сведений, имена собеседников, тайны их задумок и всё прочее, на целые месяцы заговорившее, будто ожившие мысли покойного автора. Целых три месяца я работал над циклом передач "Продолжить дело отца". Я плавно вошёл в программы его передач для казахского радио. Благо, наши баритоны и ожившие плёночные материалы будто заговорили его голосом, журналистским стилем и фамилией автора. Оказывается, всё до мелочей готовилось заранее.
   Такое ремесло, как журналистика, сналёту не даётся...
   Сейчас начну коротко о начале моей первой атаки на мечту ремесла - на журналистику. После десятилетки я сходу сунулся в кабинет, где много лет назад начинал мой папа. Там сидела тогда - сиднем Ирина Михайловна Григорьева, она приняла "неуча" под своё начало со скрытым зубовным скрежетом. Ещё бы! Она этажи по университету протирала, а этот (мой папа) плутал колхозными гектарами, наук не знамши, урожайность на лошадёнке выращивал! Только одна книжная полка председателя облрадиокомитета Нины Николаевны Семеновской среди чахлой пачки публикаций хранила плотный пакет статей районной газеты редактора Якова Розенберга. С этой пачкой заладил своё дело в городском радио "деревенщина" тот, СТАРШИЙ.               
  И пошла под топот копыт скрытая конкуренция: кто кого.  Новичка сразу над всем аппаратом главным назначили, а через пару месяцев посадили на контроль новостей по области, да вскоре - избранным на всю республику назначили. Ирина свой резон легко на выигрыш поставила - гонит конкурент Розенберг материалы по области, в столицу республики да выше, так она утром слушает по эфиру ударные оригиналы новичка, а к вечеру те же самые новости из Караганды - в столицу летят с "поправкой" от Григорьевой, с поправкой на чистое враньё. Лгунью быстро раскусили, с дистанции добровольца-внештатника сняли и от центрального эфира отвадили. Вернули на местное вещание.         
   А тут она на лёгкую закуску сына Розенберга - меня - получила. Первым делом спровадила на задание: взять интервью у ... генерального директора "Карагандагормаша"; какую площадь да сколько цехов занимает гигант товарища Фонштейна, какую продукцию гонит для третьей угольной кочегарки страны, какую номенклатуру... Словом, свобода пацану, как его папаше-неучу - твори в масштабе необъятной страны! Я слабину не показал, имя и фамилию папиным баритоном в трубку телефона сообщил и получил для приглашение на ближний вечер! Целый день впереди. Ирине ни слова не доложил, вылетел на просторы творчества!
   А на ближайших просторах, 1959 год, десятилетие Китайской республики. Бегом - по школам, музеям, кинотеатрам и прочим близлежащим заведениям: "Как отмечаете юбилей КНР?". Наскрёб сведений и занёс отчёт Григорьевой. А там и вечернее интервью про "номенклатуру заводского производства" и прочую ахинею. На заводской проходной слышу отклик именем директора - ждёт Генерал всего завода журналиста Розенберга. Поплёлся я в высокий кабинет, выдержал лукавый опрос "чего изволит наше радио?". И не тратя времени - "не пожелает ли юный репортёр в заводской многотиражке поработать?" С нашей радостью соглашаемся! Передали меня в руки редактора газетки завода. Редактор терпел меня полгода, а потом спровадил через заводскую проходную "поискать, где делают газетные таланты". И - с этим напутствием вылетел я на местное телевидение, там только начали штат "будущих талантов" набирать!
   Встретил меня Владимир Шамшурин, в чью опеку попал я. Володя мечтал учиться в институте на кинорежиссёра. Меня принял с пониманием, вскоре поступил по своей мечте во ВГИК, а меня поставил на свои тропинки, где расставлены указатели "журналистика". Владимир Шамшурин выучился на кинорежиссёра, снял около двадцати кинопостановок, и ... скончался безвременно.
   Мои года полетели - глянь - не поспеешь. Работа, служба в армии, восемь лет трудового марафона на телевидении. И тут она, Григорьева, по старой, как бы дружбе ко мне, заладила побираться в подборке моих новостей по области. Это пришлось свести на шутку. Шутка перешла из намёка в злую реальность: вскоре областная ловкачка наладила преступный промысел. В торговлю среди неучей - продавать дипломы местных вузов, там Ирина и получила тюремный срок за решёткой. Последнее место бывшей репортёрши после камерного срока - перейти на камерную службу уборщицей в забегаловку для алкоголиков.
   А из меня телевидение добивалось толку много лет, по всем службам студии. Тот случай на первом выходе мною в репортёры папа добавил коротко, про "коллективный выхлоп пропагандиста и агитатора". Когда в честь десятилетия Китая я лично пристыдил окрестные школы, музеи и прочие заведения науки и культуры отсутствием наглядной агитации в честь "славной годовщины" - десятилетия народной республики. С которой уже многие десятилетия между КНР и СССР ни дружбы нет, ни единой братской страны на развалинах не сыщите.
  Коротко, мне достало ума, не щадя дней и, порой, ночей пройти самоучкой основные ремёсла телевизионного марафона. От телекамеры до кинокамеры и всего прочего - долго перечислять. Меня пробовали на всех ремёслах, но душа талдычила неизменное - в журналистику! Пока не вверили мне искомое - Репортёр...
                *     *     *         

ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ

      Это краткое вступление, условно обозначенное словом "зачин", помогло ввести тебя в тему новой книжки. Задумана книжка в качестве перечня кратких жанров моего ремесла, книжка в целом - путеводитель по моей профессии, по журналистике. И, точнее, справочник для начинающего мастера живописания. Чем бы хотелось заняться в ремесле, если тебе представляется делом всей жизни, до самой старости: ремесло на радио, в газете, на телевидении, киноповествовании, словом - в журналистике. Это понятие особое в своём многообразии. Для понимания важно сделать выбор, а жизнь и практика покажут, куда поведёт реальность. Будь, что будет - по душе.
 Как в предисловии значится: есть ли в левой части груди нечто, теребящее душу, такой червячок житейского беспокойства, позыв тревоги совести и чести. Словом, думай сам, а жизнь подскажет.
   По ходу книжного повествования выпадет любое и всякое, из тех, что выпадало автору этих страниц. Вот мне на восемьдесят пятом году впервые в жизни, нежданно, негаданно запало беспокойное и днём и ночью тревожное нечто. Как в этих строчках, - если без красивостей, коротким словом: косить грядку, на которой гряда людская плодоносит, пока червячок людскую душу не отпустит. И не отпускает, как не так давно такое случилось. Повторю:   
   Было это накануне моего отъезда навсегда, в зарубежье. Позвонила мне бывшая коллега, с кем мы никогда за долгие годы в товариществе не состояли, а она ко мне по-дружески - с просьбой: дочка, юная девица, что ни год строчит роман, и маме, то есть, той моей коллеге, на день рождения полноценную книжку дарит. Прочитай, говорит она мне, рукопись, я тебе доверяю. Скажи свой отзыв... Я не без причин отнекивался: годами на информашках сижу, где мне, говорю, за книжку браться, прозу полнометражную оценивать. А та мамаша, будто как до самой души добралась, что тебе тот самый червячок душу теребит. Взял я рукопись. Кажется, на страницах школьной тетрадки юный автор каллиграфию старательно разложила. Одним духом я проглотил ту рукопись. Позвонил бывшей коллеге: очень мне твоя дочь по душе отписалась, своё мнение в деталях разложил... А бывшая коллега благодарит: мы книжку в издательство сдадим. Ещё в скорости, я в зарубежье отъехать не успел, сообщает Галина Александровна - рукопись дочкину издательство в план приняло, ждите дебют дочкин. И до отъезда я уже печатный экземпляр читал: с именем автора - Левитина!
   В книжном магазине Штутгарта ещё несколько книжек юной Левитиной купил, с годами полтора десятка моей "крестницы" прочитал. С тем и забыл. Проходит пара десятилетий. Нашла меня по электронной почте мама уже зрелой писательницы, ведём переписку. И предлагает мне Левитина-мама стать в Германии книжным агентом дочери. Тут я уже твердо отказался. У меня годы не те, мы с женой доброе дело затеяли, у нас уже немецко-славянское содружество развернулось, да и внуков-правнуков народилось... Моя бывшая коллега мои отказы перебила, вдруг обвинила типа "немцам продался", и переписку оборвала. А случай не забылся: исстари припомнилась мне случайность с краткой репликой на книжку Левитиной, пригодился старый опыт - червячок душу потеребил, пригодился на старости червячок - за восемьдесятпять неполных годочка. Из нашей профессии старое ремесло в никуда не уходит...               

ВСЕ ТАИНСТВА УШЕДШИХ ДНЕЙ,
НАХОДОК, ВСТРЕЧ И РАССТАВАНИЙ,
ЧЕМ ДАЛЕЕ, ТЕМ ПОЛНЕЙ
СЪЕДАЕТ МОЛЬ ВОСПОМИНАНИЙ.

СОШЛИСЬ ДВУХ ИСТИН ПОСТОЯНСТВА
НАВЕЧНО МИР НАШ ПОГРУЖЁН
В ЖУТЬ БЕСКОНЕЧНОСТИ ПРОСТРАНСТВА,
В МРАК БЕСПРЕДЕЛЬНОСТИ ВРЕМЁН.


      Эта книжка - четвёртая в моей биографии журналиста. Она замышлялась больше, как посвящение мечтам собственной юности, поискам себя в ремесле и обмен опытом с теми, кто совпал в поисках себя. Но не всё и не сразу пошло по задумке.
Первые книжки так и легли в пересказ воспоминаний родителей. Лично своего там всего ничего. Шла война с фашистами и от детских мечтаний остались ошмётки в перемежку с украинским говорком памятливых стариков и родителей. В этом отличие и моих преклонных годов, задвинутых тоже в реальности войны против моей родины?! И тут всё перемешалось сводками с фронтов и бомбёжек. Две обложки моего существования - две войны, а между ними - душа в терзаниях и страхах.   
   В целом трудовая статистика числом неизмерима, но я ценю не общую цифирь публикаций, не просто единицы чернорабочих трудодней - от мелких заметок осени 1958 года по сегодняшний день. Разве что несколько крупных репортажей, пара-тройка документальных фильмов, да три печатных издания типографским способом. Хочу надеяться и на эту рукопись, дай бог довести её до ума.
   Эти строки должны бы вводить юных мечтателей в романтику репортёрского дела. А я был как будто стиснут героикой противостояния. Листаю страницы прожитого и не умею избавить их от голосов борьбы. Впрочем, было, как было.
   Коль скоро борзое перо заискивает через грань статистики, отмечаю, например, лучшее время моего репортёрства множеством передач последних известий Карагандинского областного телевидения, отмеченных знаком "лучшая передача недели". За пять лет выпусков последних известий, вплоть до бесславного дня моего "изгнания" из КСТ - Карагандинской студии телевидения. В тот мрачный день, когда я решился подать всего лишь заявление "по собственному желанию", мне устроили настоящую экзекуцию, сходную с персональным делом по партийной линии. Та ещё партия не терпела произвола суждений рядовых трудяг. В то время я устал от износа нагрузок, а коллегия комитета устроила мне разнос непослушания.   
   Меня прежде долго грузили безмерной похвалой. К тому же настолько, что в какой-то момент стало неловко носить бессменное имя лучшего среди прочих. И я предложил отменить титул "лучшая передача недели". Даже бытовала шутка за спиной про "чемпиона мира и олимпийских игр". Наконец, мои "подвиги" без выходных и праздников свалили... в грех развала работ, насилия над трудовым коллективом. При том, что большую часть работы я молча тянул в одиночку и на едином уровне общей планки. У меня быстро отняли пропуск на телевидение, наложили запрет на любые публикации. Злоба превысила пределы заработка по профессии. Я остался без доступа к любимому делу. С чем я и вылетел под шелест былых восторгов. Было всякое. Меня "подобрали" через 8 лет на повышение в собственного корреспондента республиканского радио, откуда, ещё через полтора десятилетия... выставили по сокращению штатов...    С тем и закончился мой стаж штатного члена репортёрства среди казахстанских профессионалов. Собственная дочь президента Назарбаева общим   
указам выдворила русскоязычных репортёров под замену казахами, коренными выходцами республики. Пусть не покажется случайностью, что меня дважды выдворяли из любимого дела. Первый раз это случилось 28 ноября 1963 года, когда на вопрос высокого начальника (очень маленького роста) он попросил признаться, почему я ухожу с хорошей работы по собственному желанию, я ему напомнил фразу из своего заявления: я больше не хочу с вами работать, он спросил "с кем это с вами?", я ответил - лично с тобой! Через 20 лет, после смерти моего папы, известного репортёра Казахского радио, меня попросили закончить дело покойного папы,
я дал согласие. Вскоре та самая Дарига Назарбаева уволила меня, а потом и её - новый режим вместе с её великим папой-ханом тоже спровадил с высот власти. Я к тому времени, с детьми и внуками   определился выездом на постоянное место жительства в никем и в никуда - в самый центр Европейской Германии...
   Боевое перо запросилось к созданию российско-немецкого культурного сообщества. Жена Мария профессионально читала лекции из истории славянско-германских культурных отношений. Я освоил перевод стихов поэтов ФРГ на русский язык. Мария, зная местный язык лучше меня, давала мне подстрочники из местной поэзии, а я искал их эквивалент в русской поэзии. Представляю здесь свои первые опыты из переводов немецких авторов:


ПЕРЕВОДЫ, С ПОДЛИННЫМ ПОЧТИ ВЕРНО

   Я живу в городе Шиллера и Гёльдерлина. Перевожу их произведения, сохраняя авторский замысел, но отыскиваю русский эквивалент образному строю первоисточника. Размер, и ритм не всегда соответствуют оригиналу. Часто иные метафоры возникают в ассоциативном таинстве взаимопроникновения мыслей и откровений... Есть такое понятие в немецкой литературе: —"Nachdichtunq". Мои попытки переводов
сделаны в этом ключе. Это, по моему мнению, наиболее подходящая метода для передачи на язык иноязычных авторов. Как сказал Александр Межиров, "...поэзия непереводима, родному языку верна". Мы рискнули делать переводы из Шиллера и Гёте, иных известных поэтов.


ИЗ ФРИДРИХА ГЁЛЬДЕРЛИНА
 
Ещё томлениям весны
Открыто радостное сердце.
Призывы сладкие любви
Ещё помогут мне согреться.
Готов я оттепель принять.
Пусть будет боль. Но пусть надежда
Согреет душу мне опять
Благотворительно, как прежде,
И полной чашей торжества
Одарит небо голубое.
Я жадно подниму бокал,
В который сок добавит поле.
Как упоительно дружна
Ко мне бессмертная природа.
И боль любовная нужна,
Покуда светит солнце Бога.
Бессильна бедность надо мной,
Когда в душе весны приметы.
При этом важно быть с тобой,
И по глазам читать всё это.
* * *

    ИЗ ФРИДРИХА ШИЛЛЕРА

Пилигрим

Пора незрелого ума -
Весны беспечная истома
Меня в дорогу позвала
Из праздности родного дома.
Богатство пало вдруг в цене,
Наследство я легко отринул,
Мечта и вера дали мне
Священный посох пилигрима.
Вселился в душу мощный глас,
Все предвещая наперед:
- Иди, в пространстве растворясь,
Но только строго на восход.
Дойдя до золотых ворот,
Без колебания входи,
Там твоя сущность обретет
Все, что отринул позади. –
Стремлюсь к небесной высоте,
Ночам и дням теряю счет,
Но цель, что я достичь хотел,
Все катится за горизонт.
Я одолел кручины гор,
Мосты над реками мостил.
Звучит в душе веселый хор,
И нет предела юных сил.
Но вот я вышел, наконец,
К потоку диких бурных вод,
И близок цели был венец,
Ещё чуть-чуть и вот – восход.
Доверясь бурям и волнам
Несусь в объятиях стремнин,
Рывок последний по морям...
Но впереди простор пустын.
И новый день, и долгий путь,
Который начат так беспечно.
И никогда не заглянуть
За край пространства бесконечный.

         
     ДЕВУШКА ЧУЖБИНЫ

Когда к лазурным небесам
Возносят песни жаворонки,
По возродившимся полям
Гуляет странная девчонка.
Сродни порывам ветерка
И ароматам разнотравья,
Она – в журчаньи ручейков,
Была самой весны дыханье.
Дитя неведомых краев,
Сама, как дар природы ранней,
Носитель сладостных даров,
Что упадают прямо в души.
Её нездешней красоты,
Её следов никто не видел,
Но ею сделаны цветы,
И укрощаются обиды.
Улыбкой бедных пастухов,
Восторгом юности стыдливой
И изобилием плодов
Щедры девчонкины порывы.
И каждый может от неё
Принять букет, плодов откушать.
Благословляются в полет
Ею возвышенные души
Не зная имени её,
Но чуя родственные узы,
Девчонку каждый наречет,
Кто – Страстью, Феей или Музой.

   ИЗ ИОГАННА ВОЛЬФГАНГА ГЁТЕ

РАЗМЫШЛЕНИЯ над черепом Шиллера
Открыт священный склеп могилы братской.
Я наблюдаю черепа в ухмылке адской.
В невольной близости рядами и вповалку
Смерть уравняла бренные останки.
Давным-давно истлела ткань и кожа,
Никто не скажет, что носили эти плечи.
Назвать их поименно невозможно,
Дела забыты, души их далече.
Тебя узнал! Твой благородный лик
В душе храню. И память воскрешает
Все то, чем ты в грядущее проник.
И слово мудрое то судит, то прощает.
О, как мы были родственны по духу,
Биением сердец с тобой сносились,
В отчаяньи испытывали муку
Неправедности, злобы и насилья.
Теперь ты мертв. Но слов твоих святыню
Я в сердце сберегал и приумножил.
И жар горячих споров не остынет,
Покуда я живу. Мы так похожи,
Хотя ты – прах, но я – из мощной плоти
За нас двоих штурмую бастионы,
Душа моя за нас двоих в полете
В стремленьях нрав мой непреклонен.
В божественном своем предназначенье
Питаю дух свой от твоих советов.
И даже в этом мертвом исступленьи
Порыв последней воли заприметил
Оракул оставляет нам заветы –
Необоримую свободу благочестья.
За свежий воздух солнечному свету
Последнюю молитву смог прочесть я.
Какой награды больше мне желать,
Коль мудрость я твою постигнуть смог:
Что плоти должно Духом стать,
И Матушка-Природа есть наш Бог!

    ИЗ ВИЛЬЯМА БЛЕЙКА

Я неприятен самому себе.
Мой лик, увы, симпатией не блещет.
И нем я в рассужденьях о судьбе,
Найти друзей утрачены надежды.
А все писания мои – не тот замес –
Я сам сарказма не скрываю.
Перо моё – наивный глупый лжец.
И карандаш фальшив, как сам хозяин.
Где мой талант? Во рву, как труп в песке.
Где мужество к высоким устремленьям?
Завяз, как в зеркале, в душевном тупике,
А зависть торжествует над смиреньем.

***********
 

 Когда по немощи прицельной
Грозят года развязкой ранней,
Верней не сыщешь панацеи -
Уйти в загул воспоминаний.
***
Невольник памяти капризной,
Листаю прожитые дни.
Как неисполненною тризной,
Саднят раскаяньем они.
***
  Не будет ни амнистий, ни отсрочки,
Ни пенни за лукавство жалких слов,
За опоздалость покаянной строчки,
За неоплатность займов и долгов.   
***
На запросы бессонницы нечего выставить в строй,
Кроме пары чужими слезами просоленных строчек.
Перелистанных дней распиваю прогорклый настой,
А по чистой пороше листа расплывается прочерк...
***
Пошли, Господь, в последний час
Такого мужества и силы,
С какими, покидая нас,
В Былое предки отходили.

Немыслимо далёкое

Нуклеиновые кислоты, хромосомы, ген предков... Каким
тайным промыслом неведомых сил природы эти животворные
пылинки – носители наследственной информации -
сохранили в себе способность мгновенно реагировать и
принимать единственно верные спасительные решения?
Именно, спасительные! Иначе, как объяснить, что сквозь
смертельные угрозы тысячелетий выжила частичка,
породившая меня! Она жила в маме, которая вытащила нас с
братом к последнему эвакоэшелону. Эта сила жила в папе,
который с изувеченной ногой, взятой в гипс, догнал нас на
тележке немыслимой конструкции, у него было назначение
начальником именно нашего эшелона. И потом, все годы
войны и послевоенных лишений, все годы давлений,
нацеленных именно против нас – мама и папа совместными
силами выжили сами, вытащили нас, продолжились в
потомках, и лишь потом скончались в совершенно
одинаковой немощи измочаленных той жизнью сердец.
...Какими тайными промыслами житейского бытия опыт
предков вытаскивал меня из опасностей своей безотказно
верной реакцией, эксцентрикой принятых решений? Не с
мамы и не с папы начиналось это. А ещё раньше. На Украине,
в Польше, в Германии, в Испании? На тех перекрёстках
бесконечных гонений и смертельных угроз формировался
этот дар самозащиты. Он спасал моих неведомых мне

предков, подсказывал уловки и увёртки от погромов русских-
украинских-польских-немецких-испанских и прочих

палачей-преследователей... И много раньше, когда мой
безвестный предок рискнул ступить на дно морское,
открывшееся разверзнутой пучиной, и успел проскочить на
спасительный другой берег. Импульс мгновенного решения!
Спасение! Мог ли он знать, что и на том берегу его потомков
ждёт неведомое и смертельно опасное грядущее?! И что его
тренированный в испытаниях ген выстоит в новом напоре
жизненного тренинга?
...Уже взрослым я приехал погостить в город Кременчуг,
где родился за год до войны. Ни на минутку не ощущал
ничего, что называется «зов Родины». Пока не увидел
рассвет на Днепре. Тут сердце зашлось сигналом из
запасников ДНК: -«Эти рассветы встречали здесь твои
предки» - сообщила мне из тайников генной памяти моя
эксцентричная система. Ещё раньше, в Третьяковке, у
картины Куинджи «Ночь на Днепре» пронзил меня такой же
импульс генного узнавания, неведомого мне лично, но
пережитого предком. Вот луна, вот лунная дорожка на реке,
и вот он, мой предок, проснувшийся во мне через годы и
годы. Со своим восприятием, со своими чувствами, со своей
болью проникновения в Тайну. Я своё высшее
предназначение понимаю в обязанности сохранить и
передать своему потомку этот опыт. По возможности, хоть
чуть прибавить от своих житейских прозрений.
Вот ещё один каждодневный элемент городского
пейзажа: в начале пятидесятых годов каждое утро мимо

нашего дома проезжала колонна грузовиков, машин пять-
шесть. В кузовах, спиной к водительской кабине стояли по

два конвоира с оружием наизготовку. Лицом к охране сидели
обитатели КарЛАГа – Карагандинского лагеря предателей
Родины. В свои 10 - 14 лет я не мог воспринимать это
обстоятельство жизни иначе, чем поясняли взрослые: везут
на работу преступников. В центре города, за высокой оградой
с колючей проволокой поверху и охранными вышками по
углам эти люди искупали свои грехи перед Отечеством - враги
народа строили новый город.
Мой приятель, профессор медицины Оярс Витолз,
имевший с юности срок в 25 лет «за измену Родине»,
впоследствии реабилитированный, помог мне свести концы с
концами. Свелись полюсами профессор Оярс и я, «изменник
родины» и его нынешний друг, журналист - «певец великих
строек».
Теперь я живу в немецком городе Штутгарте, где сотни
раз на дню произносится моё и моих предков имя: площадь,
улица, парк... – объявляет механический вагоновожатый
остановки с именем «Розенберг» в названиях. А в магазинах
продаётся одноимённое вино, отжатое из выращенного здесь
же винограда. Вино марки „Rosenberg“, белое и красное.
И в том укладе жизни, какого я хотел в прежней стране
обитания, хотел – не добился, в этом новом порядке
жизнеустройства Штутгарт принял меня как своего. И в
нынешних старческих исканиях норовит моя неуёмность
сводить вместе полюса двух миров, двух эпох. Двигаясь по
пути предков я задержусь тут, наверное, до конца своих
дней. И мне уютно в объятиях здешнего уклада – мой ген,
несущий опыт сотен прежних поколений, привёл меня,
наконец-то, в согласие Бытия, Времени и Пространства. Это
– награда капризной Судьбы за страдания многих поколений.
Не стану рассуждать о
глупостях «богоизбранности»
одного народа. Все живущие –
уже есть богом избранные!
Но перемочь инквизицию,
«черту оседлости», сбросить
замшелую местечковую
культуру, униженность
еврейских гетто, отстрадать прожитое – это многого стоит.

Во всём правитель знает меру:
О чём сказать, о чём смолчать.
И сколько соли, для примеру,
Народу в раны подсыпать...

Все таинства ушедших дней,
Находок, встреч и расставаний,
Чем далее, тем всё полней
Съедает моль воспоминаний

Не придумалась песня,
Не сложился сюжет.
Был зачин интересный,
Продолжение – нет.

Ослепило сияньем,
Пыль вбирали глаза...
А порыв покаянья
Омывает слеза

Прессует Время прожитые дни –
Лишь болью невозвратности саднит.

Улица Мичурина

В истории становления Караганды незаслуженно забыто
имя Канаки - одного из первостроителей города. Даже среди
моих сверстников навряд ли кто помнит о его заслугах перед
земляками. А ведь центр Караганды по сию пору украшает
берёзовый парк и запруда на реке Бокпа, заложенные по
инициативе этого человека. Я учился в школе, директором
которой была Антонина Елезаровна Канаки, милейшая жена
первостроителя и верная сторонница идей мужа. Именно
воспитанники школы No 16 по призыву своего директора
высаживали первые берёзки на пустыре, что получил в
народе имя «Детский парк». Школьники по разнарядке
властей отрывали первые котлованы под пруд, принявший со
временем в русло хилой Бокпы малую часть вод современного
канала Иртыш-Караганда.
Не случайно именно здесь была заложена улица
имени Мичурина, где за глухим забором на берегу
рукотворного пруда в десятке прекрасных коттеджей с конца
тридцатых годов жили первые чины городского и областного
масштаба. Эта традиция – созидать «дворянское гнездо» для
начальства в самом благоприятном месте – сохранилась и
поныне. А где оно, в голой степи, благоприятное место для
барских коттеджей под милицейской охраной? Вот его и
создавали первым делом. Березняком искусственных
посадок, запрудой реки Бокпа, что в переводе с казахского
языка значит Говнянка. Не брезговали – облагораживали!
В книжке «Болтун» на стр. 291-293 есть упоминание в
газете «Известия» о фельетоне «Восьмое чудо света».
Именно о владельце такого чудо-особняка рассказала газета.
Председатель Карагандинского совнархоза Дмитрий
Григорьевич Оника жил в коттедже один. Он оборудовал
здесь тепличное хозяйство под огурчики-помидорчики.
Микроклимат круглый год поддерживали автомобильные
двигатели и радиаторы, а около сотни мощных
электролампочек беспрерывно освещали витаминную
плантацию на одного пользователя. Вода из артезианской
скважины поступала для личных нужд и на полив зелени
персонально к его столу.
А для горожан в русло незавидной речушки Бокпы
сбрасывались агрессивные воды угольных шахт, которые
сгубили мелкую рыбёшку и растительность. Ниже
рукотворной дамбы с настоящим шлюзом, за берёзовым
парком, в продолжение русла речки отводились стоки
городской канализации. За зловоньем отстойника
разместились владения треста зелёных насаждений,
переходящие в Ботанический сад Академии наук Казахстана.
Именно здесь стараниями профессионалов-озеленителей
были взращены сотни пород деревьев и кустарников для улиц
Караганды, где от природы было известно лишь пять видов
растительности. Гляди, что вытворяли коммунальщики, а что
созидали горожане!
Без тени юмора подчеркну: культура выдавила с улиц
города и окрестностей шахтные воды, загнала канализацию
в обводной бетон. Одному из будущих первых секретарей
обкома партии жена пожалуется: горчит ржой водопровод!
Пробурят индивидуальную скважину и пустят в краны семьи
Коркина воду артезианской скважины. Вроде, не горчит. Но
будущей «элите» заложат новое «дворянское гнездо». А там
– опять новое. Обживался Карлаг, центр новой Караганды,
пробивался в «благородные».
Инициативой супругов-медиков Либерманов была
создана группа здоровья, секция любителей зимнего
плавания. За шлюзом дамбы отрыли малый пруд и подвели
чистую воду канала Иртыш-Караганда. Их же инициативой
создавался крупнейший в Казахстане медицинский комплекс.
У медиков была самая мощная художественная
самодеятельность, которая на областном фестивале
молодёжи и студентов 1957 года заняла первое место. Но на
Всемирный Московский фестиваль попали из филармонии
профессионалы национальных коллективов. Продолжением
общественной активности медиков стали поезда здоровья.
Тоже по идее Либермана. Летом в сельские районы
«выбрасывались» десанты медиков. Днём врачи разных
специализаций вели приём больных, а вечерами в сельских
клубах они выступали с концертами. И всё это стараниями
тех, кого местные интриганы со временем принудили...
эмигрировать в Израиль. Вначале фальсифицировали
гонения на Иосифа Исааковича, а вместе с мужем оставила

Караганду и Эстерь Соломоновна, замечательный врач-
педиатр.

Годы спустя русло Бокпы оживилось водной
растительностью и карасями-карпами. Потеряв работу перед

отъездом в ФРГ, я около трёх лет спасался от голода
рыбалкой в этом пруду. Вот как прошлое саднит горечью
невозвратности.
В улицу Мичурина упиралась вертикаль улицы
Некрасова из четырёх кирпичных построек – областной
музей, школа-семилетка, две жилых двухэтажки и
нескольких мазанок самостроя. Непонятно, по какой
провинности имя писателя Некрасова с названия убрали,
прибили таблички «переулок Музейный». Именно сюда на
моей памяти с дальних окраин города, с улиц Степная,
Западная, Средняя заруливали каждый божий день грузовики
с арестантами в кузовах под охраной угрюмых людей с
винтовками. Колонна упиралась в улицу Мичурина,
выворачивала с неё на улицу Нижнюю, а там, в будущем
центре Нового города за высоченной оградой с колючей
проволокой и вышками с вооружённой охраной вырастали
стараниями «врагов народа» будущие проспекты имени
Сталина и Ленина. Злая ирония судьбы: руками врагов
народа строились проспекты во славу и честь... палачей.
Сегодня имена этим проспектам заменили, не знаю,
сохранились ли коттеджи первого «дворянского гнезда»
Караганды. Один участок неприступной мичуринской зоны
выпирал к землянкам и баракам «фанерным магазином», как
именовалась торговая точка с нашей стороны, для
простонародья. Парадной стороной магазин был повернут
внутрь глухой ограды и назывался «обкомовским». С нашей
стороны, как с «чёрного хода», на парадную сторону из
крытых фургонов заносились недоступные нашему глазу
товары в плотных коробках.
Через лабиринт подсобок, разделявших эти две
несовместные обители ненавязчивого сервиса, продукты
высшего сорта и недоступного нам изобилия, переходили со
временем назад, на сторону народа, разумеется, с потерей
срока годности. Забегая в «фанерный» за хлебом вчерашней
свежести, я долгое время видел в углу, напротив прилавка,
где толпилась очередь, напротив прилавка, бочонок на 50
кило вместимости с пересохшим деликатесом - крупинками
чёрного цвета. Содержимое бочонка можно было наковырять
на кусок обёрточной бумаги деревянной лопаткой и подать
на весы продавцу. Стоило это месиво дешевле подсохшей
селёдки. Вкуса горьковато-солёного была эта... пересохшая
паюсная икра с невысокой ценой, не имевшая спроса у
нашего брата.
К торцу крайнего коттеджа «дворянского гнезда»
примыкала зелёная территория с шахтёрским домом отдыха и
гостиницей для важных приезжих. Когда началась эра
освоения космоса, сюда ненадолго завозили многих
космонавтов после геройских полётов. Здесь же давали они
нам свои пресс-конференции. Это – потом.

Имя Мичурина отложилось в памяти, когда я впервые
увидел технологию монтажа магнитофонной записи. На
областном радио работал техником звукозаписи дядя Миша
Кузёмин. У него было фронтовое ранение ноги. На запись
репортажей он грузил в кузов полуторки два-три сундука с
аппаратурой и «когти» – специальное устройство для
залезания на деревянные столбы. Дядя
Миша надевал на свою обувь-когти, на
руки – резиновые перчатки, и под
напряжением цеплял за провода
электрические шнуры для питания
магнитофона звукозаписи. После
записи репортажа, автомобиль
возвращался во двор бывшей церкви,
где квартировало областное радио. Там
аппаратура выгружалась, и дядя Миша
под контролем моего папы монтировал
плёнку репортажей.

Первый для меня опыт монтажа был связан с записью
какого-то события в ботаническом саду. Папа в ходе этого
события брал интервью у сотрудницы ботанического сада по
имени Евгения Эрнстовна Риклевс. Тётечка рассказывала про
научные методы учёного Мичурина. Эту фамилию тётя
Риклевс произносила много раз и много раз допускала
недопустимую оговорку. Она говорила МиНчурин. Дядя Миша
ножницами умудрялся вырезать этот звук-паразит «Н».
Кстати, дядя Миша Кузёмин был левша и я в детстве думал, а
смогу ли я левой рукой выполнять такую сложную операцию
– вырезать из плёнки лишнее и склеивать специальным клеем
концы ленты. Я готовил себя всерьёз к своей будущей
профессии журналиста радио. Жаль только, что не я, а
Володя Татенко привнёс на эту тему шутку: классный
звукотехник умеет удалить даже палочку в звуке «Ы»!
Да, я перескочил на тему обретения навыков
репортажного ремесла, когда речь шла про «дворянские
гнёзда» Караганды. А тут надо помнить, что Генеральный
план застройки Караганды, который сумели затвердить в
инстанциях местные архитекторы лишь в семидесятые годы
прошлого века, предусматривал жилой район для правителей
как отправную точку для развёртывания так называемой
«шахтёрской столицы Казахстана» - новой Караганды.
Долгие годы бытовали два наименования – Старый город и
Новый.
Мы долго сохраняли приятельские контакты с Михаилом
Фёдоровичем Кузёминым. Когда я стал профессионалом и
усвоил от Миши тайну безошибочно угадывать точку
перерезания и монтажа плёнки (правой рукой). А от папы
усваивал умение так вести интервью, чтобы не оставлять
ошибок ни в словах, ни в мыслях. И тут был особый случай
трудного срастания наших с папой полюсов. Здесь отразился
и закон отрицания отрицания, и закон единства и борьбы
противоположностей, и ещё какие ни попадя законы
отторжения и притяжения, даже - конкуренции в рамках
единого ремесла.
Не смею утверждать, что тема отца и сына Розенбергов
была в центре творческих полемик коллег-журналистов. Но
бытовали разные мнения. Некоторые однозначно считали,
что за сына всё делает отец. И были далеки от истины. Другие
завистливо бурчали: и чего друг перед другом козыряют
амбициями! Третьи досаждали отцу жалобами на колючий
характер сына. А сына укоряли угрюмостью отца. Марк Фельд
применил к нам целую теорию: эмоциональный опыт по
наследству не передаётся! В смысле, там, где обжигался отец,
сгорал от неведения сын.
Для меня наши с папой сложные отношения были
загадкой, разрешить которую можно было в откровенном
разговоре по-товарищески. Но к тому времени папа внезапно
скончался. Как сказал писатель Берденников: «Яков
Розенберг писал свою публицистику кровью сердца, вот оно
и не выдержало таких щедрот». А я с обидным опозданием
сам себя укоряю: - Не поговорил!

Карлаг
Итак, город Караганда
имел в простонародье второе
название – Карлаг. Место
довоенных ссылок
раскулаченных семей,
уголовных лагерей для
перевоспитания врагов
народа, массовых
переселений опасных по
военному положению семей немцев Поволжья, чеченцев
Кавказа, и прочих «врагов России». Словом, пестрота, про
которую справедливо говорилось – половина сидит, половина
охраняет. Или ещё точней – половина стучит, половина
сидит. Прослойка мобилизованной интеллигенции ни к тем,
ни к другим не относилась. Как-то уживались между собой,
стараясь не сближаться в повседневности труда и быта
разные сословия.
Проще было пацанам. Дворовые игры стирали грани
социальных различий, важных среди взрослых. И если
воспитание в благополучных семьях сводилось к указаниям
«Не смей дружить с тем и с тем, и вон с теми», то именно к
тем и к этим тянул особый интерес: они лучше и больше знали
про жизнь. В семьях ссыльных переселенцев обиды на власть
не умели скрывать от детей. От них наслоения злобности с
удовольствием передавались детям «благополучного
происхождения». Таких разоблачительных примеров власть
не поощряла, а со временем напрочь выжгла репрессиями -
тюрьмами, лагерями, расстрелами. В сознание мастеров пера
внедрялся метод социалистического реализма, придуманный,
якобы, Максимом Горьким. Метод восхваления советской
действительности, когда реализм состоял в умении заменить
мрачную достоверность ярким вымыслом «под социализм».
Детям все эти установки вбивались на школьных
занятиях, но успешно вымывались из мозгов уроками улицы.
Не у всех, конечно. Но я ведь про себя вспоминаю. На меня
правда жизни обвалилась всей мощью несправедливости,
когда школа в целях перевоспитания оставила меня в пятом
классе... на второй год. Мне искусственно натянули
неудовлетворительные оценки по русскому языку.
Вот тут – очень интересное. Как все беды пережитого.
В нашем пятом «Б» почти половина были переростки.
Среди них – Вовка Видный (у него была такая фамилия). По
виду и фактически ему бы седьмой класс заканчивать, а он
телепался среди нас, соблазняя малышню рассказами из
опыта взрослой жизни. Меня, например, он привлёк
признанием, что папы в их семье меняются по воле мамы.
Были ещё кое-какие откровения. Будучи агентом по
страхованию жизни и имущества, мама Володи оказалась
человеком волевым в подборе себе мужей и «отцов» для
Вовки. То была особая ловкость при дефиците погибших на
войне мужчин. А чтобы сын не был обделён ничем в семейном
благополучии, мама принимала на постой квартирантку... из
акушерской школы. При двух комнатушках «угол» для
квартирантки оказывался в комнате Вовки. И там
происходили отношения, которыми Вовка вознамерился
обогатить мои знания жизни. Обогатил. Для частных уроков
просвещения Вовка подбил меня пропускать занятия в школе.
Чем сильно озаботились учителя.
Вовка успел мне рассказать и показать свои интимные
отношения с квартиранткой. «Университет» Видного был
обнаружен десантом учителей, которые явились ко мне на
дом «проведать состояние здоровья вашего сына в связи с
длительным отсутствием в школе». Тут всё и выяснилось.
Процесс перевоспитания меня коллективными стараниями
учителей и родителей принёс замечательный результат: я
стал исправно посещать школу.
Но педагогика решила усилить эффект перевоспитания
и оставила меня в пятом классе «для восстановления
упущенных знаний... по русскому языку». Слов нет, почерк у
меня был и остаётся отвратительным. Но писал я изложения
и диктанты уже тогда содержательно, грамотно и почти без
ошибок! Только на что не пойдёт советская школа ради
торжества педагогики! Знала бы та педагогика, чему именно
порывался обучать пацанву переросток по фамилии Видный!

Дворцы Караганды

Как рос наш город, я наблюдал с точки зрения своих
детских интересов. В деревне Вишнёвке, где папа четыре
года редактировал газету района, мои детские интересы
удовлетворяла рыбалка на Ишиме, один киносеанс раз в
неделю в местном клубе и забавы мужиков при заброшенной
церкви. Помню, вход в бывший божий храм перекрывала
широченная доска-горбыль, обработанная топором и
рубанком. На гладкой поверхности раскладывались таблетки
и микстуры под общим названием «Аптека». Тут-то и
забавлялись мужики некими изделиями из тончайшей резины
в квадратных пакетиках, развернув которые можно было
надувать огромные воздушные шары. А для смеху парни
выдували такие колбаски разной длины и объема,
приставляли их к своим штанам и дразнили под стыдливое
хихиканье девушек и вопли протеста их матерей.
Переезд в город Караганду дарил несравненно больше
возможностей для детского развития. Первую такую
возможность решил показать мне местный старожил, мой
ровесник Витя Лаврентьев. Повёл он меня во Дворец
пионеров. Над входом в трёхэтажное здание висела табличка
«Школа No 1 имени С.М. Кирова». Лето, школа закрыта на
каникулы, а вход свободный. Мы прошли по длинному
коридору первого этажа, в конце которого была дверь в
огромный полуподвал. Под потолком на тросиках висели
кольца, болтался витой канат, по которому Витька пытался
карабкаться, но быстро устал. Потом покачался на кольцах.
И, наконец, запрыгнул на устройство под названием «козёл».
Дальняя стенка торца была прикрыта деревянным
ящиком, набитым опилками. Надпись «Тир» объяснил мне
старожил Витя – здесь учатся стрелять активисты стрелкового
тира и старшеклассники на уроках военной подготовки. А
спортивный инвентарь имел параллельное название: кроме
таблички «Дворец пионеров», висела ещё одна - «Дворец
спорта». Я был в неописуемом восторге от обилия разных
объектов на одной территории.
С годами Дворец пионеров переехал в часть помещений
первого этажа жилого дома. Это было спустя восемь лет после
моего переезда из Вишнёвки. Через некоторое время здесь
разместился кукольный театр, а пионеры получили
настоящий Дворец с плавательным бассейном и помещениями
для занятий моделированием и другими полезными для
творческого развития юных дарований комнатами. Правда,
почти половину территории Дворца занимала областная
библиотека имени Гоголя. С развалом СССР и тихой кончиной
пионерского движения, всё здание отхватили богатые
фирмачи. А книжные фонды библиотеки просто вывезли за
ненужностью на свалку.

Из дворцов давнего
прошлого сохранился
настоящий Дворец спорта с
плавательным бассейном и
залами гимнастики, борьбы,
бокса и прочих видов спорта,
вырастивших чемпионов,
прославивших имя города
своими достижениями на всю страну и даже за её пределами.
Мало кто помнит, что строительство Дворца спорта было на
многие годы заморожено намертво. Поскольку одна стена
будущей фабрики спортивных достижений была выложена
кирпичной кладкой вкось от строгой вертикали. Было
опасение, что тяжесть кладки обрушится под многотонным
натиском кривизны. Но пронесло, стоит стена нерушимо уже
лет шестьдесят!
Сохранилось и здание ДКГ – Дворца культуры горняков.
Но его прибрали к рукам нувориши постсоветского времени.
Потребность в культуре для шахтёров отпала с ликвидацией
большинства шахт бассейна, и в бывшем ДКГ развернул свои
операции банк и неведомо мне что ещё. В связи с выездом за
рубеж я не имею
представления, что
теперь происходит
на сцене бывшего
дворца.
В былые
времена сцена эта
знала массу великих
отечественных дарований. Здесь выступал мировой гений
танца Махмуд Эсамбаев (я дважды брал у него интервью),
ставили спектакли столичные и местные театры, творил
чудеса Вольф Мессинг, Булат Аюханов знакомил нас с
уникальными программами «Молодого балета Алма-Аты»,
звучали оркестры Эдди Рознера, Леонида Утёсова,
Соловьёва-Седого. С творческой группой последнего
однажды на середину сцены выскочил юноша лет
семнадцати: «Я - конферансье, учусь в концертно-цирковом
училище, запомните моё имя – Геннадий Хазанов!». Здесь
порхала престарелая Ольга Лепешинская с фрагментами
классических балетных спектаклей. Пел «азербайджанский
соловей» Рашид Бейбутов, великий мастер Иосиф Кобзон,
еврейская советская певица Анна Гузик.
Да мало ли что ещё дарил нам Дворец горняков! За
отсутствием Дворца спорта на сцене ДКГ натягивали канаты
боксёрского ринга. Здесь, помню выступление в
соревнованиях по боксу перворазрядника Николая Ли. Со
временем Николай Николаевич стал знаменитым тренером,
главой тренерского коллектива сборной СССР и России,
воспитателем мастеров и чемпионов мирового класса.
Николай Ли вывел на чемпионскую мировую арену Володю
Мусалимова и множество других мастеров, целую плеяду
замечательных тренеров.
Грех не помнить прошлое, в котором вкривь и вкось рос
город, много десятилетий не имевший генерального плана
развития. Так вот, о прошлом. Уверен, мало кто помнит имена
давних энтузиастов развития культуры города. Ещё до
появления Дворца его функцию выполняло здание под
именем «Каздрамтеатр». Никаких драм в этом театре я не
посещал, здание использовалось для демонстрации
кинофильмов и мелких событий культуры. «Каздрам» был под
опекой старейшей шахты No1-Наклонная. Был здесь среди
общественных активистов мой дедушка Арон Ильич
Уманский, а его первым помощником - Саша Бейдер. Арон
Ильич был по должности начальником ламповой на шахте,
которую закладывали ещё английские концессионеры.
Культура в «Каздраме» была хобби Арона Уманского, а для
Саши Бейдера эта деятельность стала профессиональной. И
со всеми своими навыками он успешно перекочевал в
настоящий Дворец культуры. Но всегда уважительно отмечал
роль дедушки в становлении дела его жизни.
В преклонном возрасте Бейдер справил документы на
выезд всей семьёй в Израиль. Семья выехала, а Саша
упокоился в карагандинской земле – он странно погиб в
автомобильной катастрофе. Странно потому, что из трёх
человек в кабине грузовика смертельно пострадал только он
один, а водитель и третий гражданин в кабине остались живы
и даже без единой царапины. Почему Саша оказался в кабине
грузовика, и куда ему понадобилось срочно ехать далеко
прочь от аэропорта, мало кто узнал. Никто не расследовал
происшествие, никто не искал виновника трагедии.
Это была первая волна беженцев на родину предков и
не единственный случай трагического окончания жизни глав
еврейских семей. Точно так же странно погиб в кабине
грузовика Игорь Фишер, профессиональный архитектор, а по
совместительству – диктор областного радио. Местная
культура цепко держала своих «перебежчиков».
Впоследствии уровень трагичности снизился. «Отказников»
стали выпускать «малой кровью». Им насчитывали различные
денежные долги перед любимой Родиной. Например,
студенческие стипендии в вузах. Обложенные налогами
долги за материальные блага власть со скрипом отменила, но
установила лимит вывозимых вещей – штанов и обуви, даже
зубные протезы и обручальные кольца вписывались в
ограничения.
В период нашего переезда к новым местам постоянного
жительства с немцев, евреев и прочих «предателей Родины»
официальные поборы отменили, но осуществлялись мелкими
чинами таможен по надуманным причинам. Мне этот «штраф»
обошёлся в 20 немецких марок взятки милиционеру, который
уже перед посадкой в эмигрантский самолёт вдруг объявил
меня пьяным, но со своим требованием пройти обследование
в лаборатории Караганды отстал всего за две бумажки
достоинством по 10 марок ФРГ. На таможне Алма-Аты с
каждой семьи отъезжающих в Израиль почти официально

взимали по 500 долларов. Якобы, в какие-то фонды какого-
то чина из семьи президента Назарбаева. Проверять

обоснованность таких требований никто не отваживался.
Последнее «прощай» Казахстану безропотно исполнялось
нами, хорошо обученными бывшими гражданами республики:
в пререкания не вступать, покорно исполнять, дух из вас вон!
...Особняком стоят судьбы местных театров – областного
русского драматического, театра музыкальной комедии,
первого в СССР театра российских немцев, симфонического
оркестра областной филармонии. Эти светочи культуры и
искусства объединяет единый признак – все они начинались
и подолгу мыкались без собственных репетиционных и
сценических баз, без квартир для знаменитых и безымянных
мастеров. Заманивали по всему СССР рядовых и именитых
разными посулами и... дурили.
Помню, дирижёр симфонического оркестра Владимир
Норец встрял в конфликт с чином карагандинской
администрации, который музыкальные инструменты называл
«инструментарием», а концертные костюмы - униформой. Тот
без видимых причин тормозил оплату костюмов для всего
состава оркестра. Эту услугу предложил по очень льготной
цене бывший наш бывший земляк, который стал в ФРГ
совладельцем известной в Европе фирмы по торговым
контрактам с творческими коллективами. Мерзкая ситуация
тормозилась, пока немцы не догадались предложить главе
местной администрации Нефёдову бесплатный подарок –
парадный фрак на его «номенклатурную» фигуру. Чинуша
убрал все препоны, едва ему вручили подношение.
Когда я слышу сетования, упрёки взрослого неудачника
в адрес родителей за собственную никчемность или нищету,
меня одолевает протест. Если человек дерьмо, нечего валить
на обстоятельства! Никогда, даже сам с собою, даже
мысленно не допускал упрёка в адрес родителей. Что у меня
не случись плохого – я сам виноват! Это правило сложилось
в моём сознании за много десятилетий до прочитанного
афоризма у Бродского: «Вы сводите счёты с родителями,
потому что до них дотянуться проще всего».
Ещё подростком я ощутил в себе потребность сравнивать
себя с папой: что и как было у него в моём возрасте. С годами
это стало пробным камнем в процессе самоанализа. По
скупым рассказам взрослых складывался образ того времени
и образ моих родителей. А потом в дело вступили
собственные наблюдения.

В своих бедах я повинен сам,
Но не уклоняюсь от расчётов.
Жаль, другим плачу по векселям,
А не тем, кто канул в царство мёртвых.

Первая-наклонная

Без претензий на историческую всеохватность, немного
сведений из древности угольных шахт Караганды. За этой
фразой стоят сохранившиеся в детской памяти обрывочные
данные о первом приюте для нашего семейства в доме по
улице Стахановская, где квартировали мои бабушка Еля и
дедушка Арон. Баба Еля была постоянным членом женсовета
шахты. Сейчас этот общественный орган вряд ли существует.
А тогда! Женсовет уважали и многие страшились больше, не
скажу - парткома, но шахтного комитета профсоюза – точно,
рядовые горняки и даже некоторые начальники. Парторг
шахты Бекбусынов держался за женсовет в качестве первого
активиста-помощника.
Особую значимость
обрели женщины, когда
для них запретили
подземный труд. Многие
пришли на помощь
женсовету, где многие
годы была председателем
моя бабушка Елена
Моисеевна. Она могла
вызвать на женсовет к

себе в квартиру любого злыдня-драчуна, кто из работяг
распускал руки против жены и детей. Бабушка Еля была в
годах и не очень здорова для работы на штате, но цепко
держала в руках все нездоровья шахтёрских семей. На
особом контроле женсовета была рабочая столовая. На кухне
были постоянные дежурства шахтёрских мам и бабушек.
Например, перебирали крупу, чаще всего по ночам. Этот
продукт поступал с государственных складов, донельзя
замусоренный песчинками и камешками, семенами сорняков
и прочим несъедобным мусором.
Дедушка Арон был начальником ламповой, обеспечивал
обслуживание всех видов шахтёрских ламп – керосиновых и
электрических, с которыми шахтёры уходили на смену в
шахту. Кроме того, он возглавлял культмассовую работу в
Каздрамтеатре. Но самым большим грозой он был в своей
постоянной должности народного заседателя в суде. По
вечерам он корпел над различными кодексами, изучал
подсудные дела, был участником вынесения приговоров. За
советом к дедушке приходили друзья и родственники
провинившихся. В те времена все знали, где нужно
доискаться правды против несправедливости. В качестве
народного заседателя Арон Ильич Уманский был вхож, если
возникала необходимость, к начальнику шахты Калинину.
Их дочь Хаюня поначалу работала в нездоровых
условиях под землёй. Мужчин забрал фронт, многих навечно.
Вернувшиеся заменяли женщин. Хаюню подняли на
поверхность, в ламповую. Попал на подземные работы её
благоверный, Валентин. Очень не нравился ему подземный
труд. В паре с ним, это называлось в одной упряжке, мало кто
соглашался работать. Будучи достаточно мускулистым, не
шибко выкладывался в забое и на откатке. Ко взаимному
удовольствию ушёл с подземных работ в мехцех, на
ремонтные работы. Признаться, недобрые отношения были у
него со стариками. Горько шутили активисты, мол, с чужим
умеем сладить, а со своими никакого сладу нет! Жили тесно
и недружно.
Валентин не страшился тестя, народного заседателя. А
вот старшего зятя, моего папы боялся откровенно. Только
впустую. На защиту мужа всякий раз вставала Хаюня. Во
многих семьях жилось не сладко, но хуже Арона Ильича и
Моисеевны выпало мало кому.
Шахта первая-наклонная закладывалась ещё до 1917
года английскими концессионерами, которые владели нашим
угольным месторождением до советской власти. Особенность
наклонных шахт в том, что спуск на проходку и добычу угля
осуществлялся пешим порядком, под уклон. Поэтому
основной транспорт по откачке угля на-гора была конная

тяга. Работавшие здесь лошади полностью теряли зрение из-
за отсутствия дневного света, здесь же были и стойла.

Подземным лошадкам мало кто завидовал!
Большой праздник был для всего коллектива в середине
пятидесятых годов, в дни сдачи в эксплуатацию шахты
Первая-Вертикальная. Основная часть ИТР и механизаторов
наклонной шахты переводилась на Вертикальную. Им же
предоставлялись и современные квартиры в Новом городе!
В 1956 году семья деда Арона и бабы Ели с дочкой
Хаюней, зятем Валентином и внучкой Полиной справили
такое новоселье. По сей день блюдёт не стареющая Полина
заведённый здесь порядок. Внучка её Даша - в Бельгии, сын
Владик - в Израиле. Добрая душа Полина оказалась в
недобром одиночестве. Как сама наша двоюродная сестра
могла о себе сказать: когда могла – на разрешали, когда
некому запреты чинить - сама уже не может. Были женихи,
да отцу с матерью не нравились! А теперь, когда за
восемьдесят, куда уж!

Про нашу фамилию

Атым кым? - Этот вопрос у казахов – кто твой отец?
Ответ определяет иерархию рода, степень его значимости
В годы войны с немцами фамилия
Розенберг не могла прибавить авторитета
моим предкам на работе и мне на улице.
Носитель такой же фамилии был одним из
ближайших соратников Гитлера! Сменить
свою фамилию папа, как мог,
отказывался! Он говорил: «Тот – фашист,
а я коммунист. Никто из моих прямых
предков нашу фамилию ничем не опорочил. Я не смею
предать их память!»
Вопрос о Розенбергах встал в глубокой провинции, где
местные чиновники – от партийных до НКВД - взять на себя
ответственность не решались. Германский однофамилец
советской юрисдикции не подлежал, а нашу фамилию не
тронули, поскольку мы с нею прибыли в эмиграцию из центра
страны, вроде бы уже проверенными.
Папа вступал в партию в первые годы войны, когда
Красная Армия по всем фронтам отступала перед
гитлеровцами, миллионами солдат погибала или попадала в
плен. И никто не мог гарантировать нашей победы. Об этом
вслух не говорили, но за перечнем наших оставленных
городов понимали, что фронт вот-вот дойдёт до нашего тыла.
Поэтому на фронте и в тылу некоторые партийцы свои
партбилеты тайно закапывали в землю или для большей
надёжности сжигали.
На эту тему писатель Симонов сочинил фронтовой роман
«Живые и мёртвые». Там вся интрига в драматургии
выстроилась на зарытых в землю документах – офицерская

книжка и партийный билет. Главный герой офицер-
журналист Иван Синцов оказался в окружении, получив

тяжёлое ранение. Когда он был без сознания, сослуживец
закопал в лесу его документы. Далее развивается судьба
главного героя трилогии, ставшего из офицера рядовым.
Кстати, в кинофильмах роль Синцова прекрасно исполняет
Кирилл Лавров, роль генерала Серпилина - Анатолий
Папанов. После этого фильма оба актёра из мало известных
стали очень популярными. Когда мы с папой оказались в
одной партийной организации, а было это уже в годы падения
авторитета партии, мы не отступали от норм партийной
морали. Теперь это мало кому дано понять...
Итак, через несколько лет тот же Кенесбай Усебаев,
спасший папу из Вишневки и ставший председателем
Казахского Комитета по радиовещанию, лично приехал в
Караганду разбирать донос на своего протежэ. В числе
обличительных фактов было такое утверждение: «Главный
редактор ворует из кабинета старшего по казахской редакции
Каратая Каюпова материалы и выдаёт их на русском языке
под своим именем!» Усебаев протянул Розенбергу казахскую
газету и велел прочитать передовую статью... с переводом на
русский язык. Конфузом закончилась проверка и других
«обличительных» фактов.
Разбирая многостраничный донос, Кенесбай объявил,
что вправе своей властью уволить из облрадио всю группу
сочинителей, вплоть до уборщицы, а взамен оставить на всех
должностях штатного расписания единственно достойного
уважения - главного редактора. И задал вопрос: справится ли
с такой нагрузкой Розенберг. Розенберг ответил, что такую
нагрузку он не осилит. Тогда Усебаев сообщил коллективу,
что переводит их главного редактора в штат
республиканского радио на должность собственного
корреспондента по Карагандинской области.

В глубь веков грехи людей напластаны.
Гении, бездарности, злодеи.
Поиски виновного – напраслина.
Для битья всегда найдут еврея.

Сын нового папиного водителя Саши Неба (Неб –
фамилия такая), тоже Саша, отслужил своё в армии, вернулся
к мирной жизни. И сразу попал в историю. На машине
Сашиного друга ехали по городу, внезапно перед ними
оказались два мужика. Перекрыв широко распахнутыми
объятиями узкую улочку, они потребовали сейчас же отвезти
их, куда скажут. Дядьки были сильно нетрезвые и когда им
отказали, затеяли с парнями драку. Саше досталось ножом в
правый бок. Друг немедленно доставил его в областную
клинику. В хирургии дежурил студент шестого курса
мединститута. Он обработал рану йодом, наклеил на дырку в
боку пластырь и отправил парня в палату. Тем временем
справиться о ходе дел в отделение позвонил профессор
Сергей Викторович Лохвицкий, выслушал доклад студента и
приказал немедленно вернуть пострадавшего в
операционную. Благо, профессор находился - улицу
перебежать до клиники. В операционной он застал на столе
ещё очень тёплое тело только что ушедшего в смерть
человека. Ножевое ранение печени дежурный студент
проморгал.
Профессор Сашу с того света вытащил и со временем
выписал его в жизнь! А Сашу там уже дожидались
следственные работники. За время пребывания в больнице
Саша и его друг из пострадавших превратились «в чистых
руках и при холодном разуме» следователей, в преступников,
оказались на пороге скорого суда и вполне реального
уголовного срока! Из дела исчезли материалы ножевого
ранения и сложнейшей операции на печени, пропали
показания свидетелей с места происшествия, зато появились
медицинские акты о побоях и свидетельские показания в
пользу иных лиц.
Поздновато, мягко
говоря, но в процесс почти
на грани его завершения
вмешался корреспондент.
Долго рассказывать, в
какую круговую оборону
многочисленных участников
фальсификаций вляпался
мой папа. Он отставил все дела и повёл журналистское
расследование. «Пострадавшие» – школьный учитель
физкультуры и его собутыльник, художник областного
худфонда, представили прекрасные характеристики с мест
работы, идеальные показания врачей и свидетелей –
оставалось судье зачитать приговор бандитам в лице Саши и
его «друга-злоумышленника». Но судье сильно мешал
присутствующий в зале суда журналист. И судья первым
делом журналиста из зала удалил.
Покорно выполнив это требование, журналист из
соседнего кабинета перезвонил председателю облсуда Кууру
Геральду Петровичу, который тут же лично осадил ретивого
служаку в мантии. Тот уже был готов выйти в совещательную
комнату для работы над приговором и уже мысленно начал
писать стандартную процедурную речь, но вернувшийся в зал
заседаний журналист потребовал дать ему слово на правах
лица, имеющего допуск в процесс в качестве общественного
защитника.
Общественник представил суду документы,
разоблачающие фальсификации в пользу «пострадавших».
Бумаги с места работы опровергались действительными
документами из школы и от директора художественного
фонда. На стол судьи легла бумага родительского комитета
школы о неблаговидных поступках учителя физкультуры в
отношении девушек – учениц старших классов. К бумагам
прибавилось официальное заявление из художественного
училища одного из городов Поволжья, что некий тип был
исключён из данного училища на первом курсе по обвинению
в уголовном преступлении – убийстве человека, которое
было со временем снято «за недоказанностью улик». Но тот
же ответ содержал утверждение, что диплом за указанным в
обращении журналиста номером числится среди похищенных
«корочек». Данный персонаж и был одним из двух
участников по делу Саши Неба и его приятеля.
И ещё одна бумага легла на стол судьи - о попытках
бандитского воздействия на журналиста и членов его семьи,
если не прекратится частное расследование. Дело суд вернул
на доследование. «Пострадавшие» получили в
дополнительном судебном разбирательстве заслуженное
тюремное наказание.

ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ