Право молчания

 «Право молчания»
О её справедливости, которая не требует громких слов, и о той силе, что заключена в умении слушать и хранить тайны.

Не дом, а лабиринт из тишины и сумерек,
Где на дубовом столе — осенний мед в стекле,
А на окне — слепок луны в тяжелой муре,
И тени тянутся, как корни, по земле.

Здесь пахнет яблоком, в котором спрятан вечер,
И мятой, что хранит секрет ночных дорог.
Здесь время, словно воск, стекает с тонких плечей
На пожелтевший, древний, как сама земля, листок.

В кресле, где стерты бархат и пружины,
Сидит она, вобрав в себя покой.
Ее ладонь — средоточие причины,
Что движет миром, спорым и двойным.

Она — ведьма. Но это слово слишком грубо,
Чтоб описать ту тихую печаль,
С которой по ночам она сжигает губы
О воду, что прозрачней, чем хрусталь.

В ней кровь течет неспешно, по наследству.
Прабабки шепот — в каждом жесте рук.
Она хранительница тайного наследства,
Связующая разорванный круг.

Она — потомственная. Злое или благо?
Никто не знает. Даже сам огонь.
В ней колдовство — не выученная брага,
А тишина, что просится в ладонь.

Она вынашивала дар в ночах глухих,
Когда метель мела по белу свету,
И при луне, на берегах тихих,
Плела судьбу из звездного берета.

А рядом — тень. Податливей, чем шелк,
Струится, тает, стелется у ног.
Чернее, чем замысел, что во тьму ушел,
Чернее, чем бездонный омут строк.

Черная кошка. Не зверек — иная стать.
С ней говорит она без слов, но явно.
Она — не тварь, которую ласкать,
Она — свидетель, молчаливый, главный.

В зеленых глазах — отсвет тех веков,
Когда боялись женщин у воды.
Она — хранительница мертвых языков,
Хранительница чести и беды.

Они вдвоем — законченная схема.
Где человек, где зверь — утрачен счет.
Она мудра. Не той мудрёной схемой,
Что учит жить, но сердце не влечет.

Ее уму не научишь в академии.
Он из земли, из корня, из росы.
Она умеет слушать, как растут растения,
И видеть правду сквозь любые полосы.

Она не даст обетов на крови,
Не заклинает демонов на перекрестках.
Она сидит в тиши и журавли
Считает там, где небо очень плоское.

И справедлива. Страшно так. До дрожи.
Не потому, что меч ее остер,
А потому, что честь у нее в коже,
И каждый вздох — не взятка, а укор.

Она не продает ни счастья, ни удачи,
Не насылает порчу на дома.
Она придет — и скажет: «То есть значит,
Твоя вина или твоя зима».

Она взглянет — и дрогнут весы вселенной.
Не карает. Лишь ставит все на места.
Потому что в душе, тесной и нетленной,
Справедливость — не формула, а пустота.

Но как же в ней, в этой ведьме дремучей,
Сохранилась та странная, светлая суть —
Человечность? Сквозь травы и тучи,
Сквозь привычку на мир свысока взглянуть?

Она помнит, как плачут по сыну старухи,
Хоть сама и бессмертна почти.
Она держит в избе для больной кукухи
Настой, чтобы боль унести.

Она выйдет в ночь, если волки завоют
У околицы, где крайний дом,
И вернет заблудшего, сбитого зноем,
Согреет его холодком.

В ее человечности нет надрыва,
Нет позы, нет «посмотри на меня».
Она просто — живая, она — терпелива,
Как осень, что длится, желтея, звеня.

Она помнит, как пахнет младенец макушкой,
Как хлеб подгорает в печи,
Как парень под окнами ходит с гармошкой,
Сжигая в любви лучи.

Она — женщина. И это, пожалуй, главнее,
Чем титул «Хранительница Врат».
В ней есть то, что делает мир теплее,
Тот самый первозданный лад.

Она может заплакать над белой рубахой,
Что сушит на ветке сосны.
Она может быть тихой, простой, без промаха,
Без капли колдовской волшбы.

В ней есть забота тяжелая, плотная,
Как свежеиспеченный хлеб.
Она в хлопотах этих, вроде бы сродных,
Находит и силу, и хлеб.

Ее руки умеют не только заклятья,
Но вышить рушник, замесить пирог.
Она может стать для уставшего брата
Той пристанью, где тишина у ног.

Но когда луна зависает над лесом,
Когда ветер приносит дожди,
Она преображается с бесом ли, с бесом
В союзе? Не жди, не ищи.

Она — мистическая. Это суть, не наряд.
Это в каждой морщинке, у глаз, на висках.
Она видит мир, где пространства кипят,
Где время течет в обратных песках.

Для нее занавески — не ткань, а граница,
За ней — изнанка, где тени живут.
Она может сквозь каменные лица
Увидеть, кого душат, кого ждут.

Она слышит, как стонет половица,
Когда по ней ступит чужой.
Она может в чаинках прочесть, как птица,
Судьбу над твоей головой.

Ее смех — как треск сухой бересты,
Ее молчанье — как омут без дна.
В ней нет ничего от нечистой нечисти,
Но в ней бездна, что людям страшна.

И в этой бездне — не тьма, а свеченье,
То самое, первое, что было до звезд.
В ней мудрость, и жалость, и счастье, и мщенье,
И тонкий, как лезвие, мост.

Мост между былью и сном заповедным,
Между добром и суровой Нуждой.
Она ходит по краю, одна, в неприметном,
Но мир заслоняет собой.

Так кто же она? Потомственная сила,
Что с молоком впитала покой?
Черная кошка, что мир сохранила,
Коснувшись лапой луны над рекой?

Мудрая судья, что молчит в изголовье,
Справедливая, как старый закон?
Человек, что устал от любви и от крови,
Но все еще верит в добро?

Да. Все это вместе. И больше, наверно.
Она — тишина, что звенит в проводах.
Она — это то, что так пахнет безмерно
Ветрами, полынью, дождем на полях.

Она — это женщина. Просто. Без пафоса.
Сильная тем, что умеет ждать.
И если она однажды рассердится —
Лучше не надо ей в этом мешать.

Она — это вечер в старом доме,
Где чайник поет, как шмель.
Она — это шорох в сухом соломе,
Это в сундуке чья-то шаль.

Она — это ведьма. Но ведьма ли это?
Или сама природа нашла
Способ смотреть на мир без ответа,
Держа равновесие тепла и зла?

В ее зрачках — остывшая зола
Костров, что жгли когда-то у порога.
Она все помнит. Но она пришла,
Чтобы пройти еще одну дорогу.

И рядом тень. Чернее воронья.
Молчание, чей голос громче бури.
Они — одно. И это не табу.
Это закон в их колдовской натуре.

Зажги свечу. Не бойся. Посмотри.
Она не враг, хотя виденье жутко.
Она — сторожевой огонь внутри,
Что не дает душе забыть рассудок.

И если станет страшно в мире сем,
Где ложь торгует, а любовь в загоне,
Ты вспомни: где-то за глухим лесом,
Живет она — и все еще в ладони

Держит тепло. Для тех, кто не забыл,
Откуда мы, куда уходят реки.
Она — как срез пережитых светил.
Она — Ведьма.
И женщина.
Вовеки.