Она испила щедрость лета

Грудь её была кругла,
В каждой линии тугой —
Загаром, южным,
На бархат кожи прилегла.

Дрожали тени на стене,
И в этой зыбкой тишине.
Где свет застенчиво дрожал,
Прикоснуться к ним не смела,
Моя горячая рука,

Загаром, южным и густым,
Она испила щедрость лета,
Став воплощением живым,
Лучами сотканного света.
 
Тот зной, что падал с высоты,
Её ваял, ложился тенью,
Даря нетленной красоты,
Невыразимое движенье.

В янтарном мареве заката,
Где день сгорает без следа,
Она стояла, негой сжата,
Как в тёплых отсветах вода.
 
Горела кожа южным зноем,
Дыша сияньем золотым,
И небо, ставшее покоем,
Струилось шёлком голубым.

Изгиб груди, чертой округлой,
Вобрал полуденный огонь,
И тени, в этой келье угля,
Стекали робко на ладонь.
 
Вдоль стен метались, трепетали,
Живые лики темноты,
В немом, томительном финале,
Недостижимой красоты.

Застыл в застенчивом испуге,
Прощальный, тусклый луч в окне.
Мы были в замкнутом полукруге,
В дрожащей, зыбкой тишине.
 
Там, где предчувствие венчало,
Слова, затихшие в груди,
Моя рука не отвечала,
Призыву страсти впереди.

Она тянулась — и слабела,
Сжигая близостью мосты,
Коснуться вольно не посмела,
Заветной, грешной чистоты.
 
Лишь ритм дыханья, такт за тактом,
Чертил невидимый узор,
И между вечностью и фактом,
Был невозможен уговор.