Прощенное воскресенье. Тяжело в учении 7

В серой измороси аномально холодного января Левану как нельзя кстати пришелся тяжелый свитер из натуральной шерсти — тот самый, что они с мамой купили когда-то на Сухом мосту в Тбилиси. Он надевал его редко: свитер был слишком жарким, «кусачим», но сегодня стал спасением.

В этот самый свитер на днях Леван бережно завернул «волшебное зеркало» для Кости — обернул первой попавшейся под руку вещью, лишь бы не разбить хрупкий прибор по дороге. Теперь, надевая его, оставалось только порадоваться совпадению: что Бог дает — всё к лучшему.

К слову, идея заменить громоздкую зеркальную «коробку из-под монпансье» (как называл прибор Стас) на обычное зеркало принадлежала Игорю.

— Надо сместить акцент, — убеждал он. — Костя видит не само зеркало, а самопальный короб, и это сбивает настройку. Чистое зеркало лучше — пока его мозг уловит суть процесса, мы получим требуемый результат.

В дополнение к зеркалу Леван сунул в карман тяжелую медную иконку с двумя всадниками. Он прихватил её специально для Кости — как последний, неоспоримый аргумент. Нужно было убедить парня, что у него есть зеркальный двойник, тот самый «второй», сидящий на одной лошади. И эта общая лошадь — их общая воля — обязана вывезти двоих: Костю реального и Костю зазеркального. Как Олю и Яло.

Сейчас Леван вышел через черный ход госпиталя. Автобусами он почти не пользовался — до дома на Пугачева было всего минут пятнадцать легким шагом через Большеохтинский. Проход между корпусами едва подсвечивался желтыми прямоугольниками окон, тонувшими в зимней мгле.

Завтра был важный день. Они с Полиной решили: шестого идут к его родителям. Прятаться больше не было смысла — Полина ждала ребенка, и это, по мнению Левана, был лучший подарок для дедушки и бабушки. Теперь у них появится общая большая забота, помимо опеки над единственным сыном. Леван пока ничего не сообщал родным — готовил сюрприз. Мама, правда, звала всех вместе еще на Новый год, но Полина тогда трусила, как нашкодивший ребенок перед кабинетом директора. Да и мудрая Ия сама рассудила: Новый год — праздник светский, шумный; Тенгиз будет измотан ресторанными делами и может оказаться слишком вспыльчивым. А Рождество — это Святое.

В итоге Новый год они отметили вдвоем, в маленьком семейном кругу, обмениваясь скромными подарками.

— Ты читал «Дары волхвов»? — спросила тогда Полина, когда они подняли бокалы с настоящим гранатовым соком (гостинец племяннику от тети Наны).

Леван, увлекавшийся больше историей и медициной, О’Генри помнил смутно.

— Там молодая жена дарит любимому цепочку для часов — тогда их носили в кармане, это было модно. А муж покупает ей изумительные черепаховые гребни для волос… таких красивых, что все богини лопнули бы от зависти.

Леван слушал, улыбаясь:
— И в чем суть? В том, что им хорошо вместе и они счастливы?

— Нет, не только, — Полина устроилась на своем любимом месте на подоконнике, глядя на темную улицу. — Главное — и раньше я об этом не думала — что они сумели отказаться от частички себя. Она — от своих локонов, он — от статусных часов (это как сегодня «бэха», понимаешь?), чтобы сделать другого капельку счастливее.
Левану, как всегда, истории Полины ложились прямо на сердце.

— Давай за Новый, девяносто седьмой! Чтобы больше не нужно было никаких жертв ради счастья.

— Подожди, ты же не всё понял, — Леван уже перебрался к Полине на подоконник с другой стороны. — Как думаешь, почему рассказ про гребни и часы называется «Дары волхвов»?

Леван лишь качнул головой и пожал плечами: кто их знает, этих авторов.

— Ну, догадайся! — видя его сонную, уставшую улыбку, Полина не стала мучить его загадками. — Я сама только сегодня осознала. Дары волхвов — это же притча про ясли! У них будет сын — вот что хотел сказать О’Генри. И в нашей истории не будет ладана и смирны, потому что всё это — про великую жертву. А у нас жертв больше не будет! Будет только любовь. «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день…»

Так Леван встретил свой первый по-настоящему взрослый Новый год. Первый — вдали от родительской опеки, в тишине собственной квартиры, и первый — разделенный только с ней, его Полиной. Им овладела мечта собрать наконец-то всех любимых людей в одну большую семью, и…

Додумать он не успел. В сумерках двора, прямо у стены военного госпиталя, метнулись три или четыре тени. «Быки» с улицы просто так на закрытую территорию не залетают. А когда один из них заговорил, Леван еще больше напрягся: голос был знакомый. Не из-за этого ли наезда взбесившийся Леван когда-то разнес «Эгоист»?

— Тебе что в лоб, что по лбу! — констатировал кто-то из тех, кто брал его в кольцо.

Раздумывать было некогда. Жесткий закон питерских подворотен гласил: если драка неизбежна — бей первым. Рука сработала быстрее сознания. Пальцы намертво зажали в кулаке медную иконку «Двух всадников», и она с хрустом влетела точно в переносицу ближайшего нападавшего.

— Бля-я-дь! Сука! — от такого резкого отпора налетчики на миг опешили.

— С кастетом, гад, ходит! — выплюнул кто-то, разглядев блеск металла.

Растерянность быстро сменилась бешенством. Началось тривиальное избиение — трое на одного, четвертый, со сломанным носом, в расчет уже не шел. Уговор у нацболов был простым: «дожать абрека», чтобы сам захотел свинтить из столицы. Но Промокашка спутал все карты. В пылу ярости за расквашенное лицо приятеля, желая поставить свою «личную печать», он выхватил финку и с размаху всадил её Левану в живот.
— Так его, Прома! — взвизгнул раненый боец, зажимая лицо окровавленными руками.
— Атас! Сваливаем! — струхнул кто-то из четверки, увидев, как Леван медленно, по стене, оседает в грязный снег.
В проходе между корпусами снова стало тихо. Леван в первую минуту ничего не почувствовал, кроме странного холода. Мир качнулся, желтые окна госпиталя поплыли вверх, и всё окончательно погрузилось во тьму.

Куда и зачем шел старый фельдшер через пятнадцать минут по тому же проходу — он потом так и не вспомнил.
— Эй, паря, тебе плохо? — удивился дядя Слава, наткнувшись на тело. В сумерках он поначалу принял Левана за очередного «поддатого», решившего вздремнуть на территории режимного госпиталя.

Спустя считаные минуты Левана уже катили в операционную на одной из тех самых каталок, которые он сам драил после смен. Хирурги на Суворовском были богами своего рода: они умели выдергивать людей с того света на этот, не задавая лишних вопросов.

Пока шла операция, к госпиталю прибежала Полина. Она не дождалась его дома и пошла навстречу — врачи ведь советуют беременным больше бывать на воздухе, «плоду нужен кислород» или что-то в этом духе. Через полчаса она уже металась у входа, разрываясь между страхом и необходимостью ехать к родителям Левана. Как ей теперь показаться им на глаза? Кто она им?

Но страх за жизнь пересилил. В стране вечного дефицита, где любая мелочь могла стоить жизни, нельзя было сидеть сложа руки — вдруг нужны редкие лекарства или кровь? Поборов оцепенение, девушка бросилась к Ие.

Она не знала, что из приемного отделения «кто надо» уже отзвонился по цепочке:
— Тут вашего привезли. Подрезали прямо на Суворовском.

В горячке большого города, где то затихала, то вспыхивала война за передел рынков и сфер влияния, информация разлеталась мгновенно. Человек, прикормленный диаспорой, знал, кому звонить, если пролилась кровь «своего». Через несколько рукопожатий весть дошла до адресата. Не успела Полина доехать, как Тенгиз с побелевшей от ужаса Ией уже мчались на Суворовский.

У дверей операционной, точно из-под земли, выросли «смотрящие». Их неизменное облачение — дорогие кашемировые пальто наброшенные поверх спортивных костюмов — вызвало у дежурного хирурга лишь раздраженное: «Этих-то шоуменов кто заказывал?».
Обычные расспросы — не видел ли кто чужих во дворе? — результата не давали. Дядя Слава только махнул рукой:
— Да какой там... Проходной двор, а не госпиталь.

Когда родители Левана наконец оказались на месте,  и женщина уже получила свой горький ответ на вопрос «что с моим мальчиком?», а Тенгиз в своем репертуаре пытался давить:
— Скажите, сколько нужно денег? Какие лекарства достать?!

Ему ответил один из пробегавших мимо хирургов, на ходу бросив:
— Ваши уже звонили, — и многозначительно ткнул указательным пальцем в потолок, имея в виду руководство ВМА.

Рыдающая Ия жеста не поняла:
— Что он говорит, Тенгиз? Надежда только на Бога?

— Нет, — Тенгиз, которому до боли хотелось обнять жену, но гордость не позволяла сделать это на людях, быстро осознал суть ответа. — Он говорит, что по поводу Левана уже звонили «сверху». Кто-то решает вопросы с лекарствами и всем, что важно для операции.

Полина как раз в это же время добралась до квартиры родителей Левана. Разумеется, на её отчаянный трезвон никто не открыл — ни Ии, ни Тенгиза дома не было. Идти перепуганной девушке было  некуда, а сообщать о случившемся как-то иначе... не ехать же в ресторан к Тенгизу?

Когда тяжелая обшарпанная дверь наконец выпустила столб света на темную лестничную площадку с разбитой лампочкой, на пороге стоял Вилен Федорович. Он подтвердил: у Гиоргадзе пусто. Захлопнуть дверь перед носом растрепанного, дрожащего хрупкого создания у старика рука не поднялась.

— Вы, может быть, меня помните? — Полина хваталась за любую соломку. — Я как-то летом приводила избитого Левана домой...

— А! — улыбнулся Вилли. — Декабристка!

На дворе стоял январь, та встреча была в августе... Какая еще «декабристка»? Но Вилли уже посторонился, пропуская гостью. Разве мог он отказать в гостеприимстве, если к нему пожаловала сама Мария Раевская?

Вернувшиеся позже родители Левана были огорошены соседом. Он сообщил, что покормил чем мог и уложил у себя отдохнуть «эту девочку»:

— Не тревожьте её сейчас, она очень измучена.

Так Тенгиз, и без того обалдевший от событий ночи, узнал от жены о существовании «гражданской жены» своего сына.