Роман Переплёт т. 3, ч. 1, гл. 20

Примерно в том же духе Тверской высказался, возвращая Даше её рассказы. Она забежала к нему домой в следующую субботу. Ну, а пока он всё это говорил, она молчала и только слушала. И лишь покрывавшиеся румянцем щёки и по-особому поблескивающие глаза выдавали с трудом скрываемое ею волнение.
Когда же он закончил, она не удержалась и шумно выдохнула:
- Ой! Ну, слава богу, - Лицо её осветила улыбка. - А то я, честно сказать, ужасно боялась. 
- Ну, и напрасно? – улыбнулся Тверской. – Действительно, этот твой рассказ, про парня с девушкой, мне особенно понравился. Правда, в нём попадаются кое-какие шероховатости в виде повторений и некоторых не слишком удачных оборотов речи. Но это всё мелочи, я уверен, ты легко с этим справишься. Я их там у тебе пометил карандашом. Хотя, если честно, я не вполне уверен, что тебе и впрямь стоит в нём что-то исправлять. Ведь, как ни крути, а я выражаю лишь свою, сугубо субъективную точку зрения. Просто я опасаюсь, - прибавил он, снова пробежав глазами по одной из страниц рассказа, - что, пригладив эти самые шероховатости, ты, быть может, тем самым, сведёшь на нет впечатление искренности. А вот это уже было бы обидно. В общем, ты ещё подумай и решай сама. А то, знаешь, как бы не выплеснуть младенца вместе с водой. По крайней мере, я бы тебе не советовал с этим спешить. С другой стороны, может, тебе было бы полезно выслушать и ещё чьё-нибудь мнение. Я же только одно скажу, этот рассказ… он настоящий, понимаешь. Честно говоря, я тебе даже позавидовал.
- Правда! – В этот момент у Даши, кажется, светились не только глаза и не одно только лицо, а и вся она целиком словно светилась тоже. И даже её волосы, казалось,  будто подсвечивались откуда-то изнутри. - Так, значит, вы считаете, - задыхаясь от волнения, воскликнула она, - вы считаете, что мне не стоит бросать писать?
- Что! Бросать! - Тверской даже подскочил на месте. – Да ты, наверное, шутишь. – Он стал ходить взад и вперёд по кухне. – Бросать. И даже думать об этом не смей! Слышишь! 
- Значит, вы думаете, - как бы всё ещё не веря своим ушам, пробормотала Даша, - значит, вы думаете, что из меня может что-то получиться?
- Не задавай глупых вопросов, - поморщился он. - А почему бы и нет. – Он остановился напротив и вдруг рассмеялся. Но потом оборвал смех и напустил на себя серьёзное вид. - Нет, я, конечно, не пророк, - задумчиво произнёс он, - я не могу ничего загадывать наперёд. Но, как мне лично кажется, у тебя есть всё, чтобы добиться успеха. Но это при том условии, - прибавил он, сделав паузу, - что ты не сваляешь дурака и будешь заниматься этим всерьёз.   
И не успел он договорить, как Даша вдруг громко взвизгнула и бросилась ему на шею. От неожиданности он даже растерялся, а она вдобавок ещё и чмокнула его в щёку.
- Ну, ну, полегче, - строго предупредил он, осторожно освобождаясь от её рук.  Заставил её вернуться на место, он обошёл стол и сел напротив.
 С того самого дня Даша время от времени стала подбрасывать ему свои работы. Он их внимательно прочитывал, делая для себя пометки на память, а потом, когда она приходила к нему домой, устраивал их подробный разбор.
Надо сказать, что отнюдь не все её работы приходились ему по душе. А иной раз попадались даже и такие, что он попросту разносил их в пух и прах. И всё же большая часть её рассказов производила на него вполне благоприятное впечатление. Что ещё и ещё раз убеждало в наличие у неё несомненных способностей.
Но бывали и такие случаи, когда их мнения относительно того или иного рассказа резко расходились. И тогда они спорили. Спорили долго, почти до хрипоты, отстаивая каждый свою точку зрения. Доходило даже до того, что они не на шутку ссорились, и Даша убегала от него в слезах и расстроенных чувствах, обещая, что больше не покажет ему ни единой своей работы.
Но после этого обычно не проходило и трёх дней, как Даша сама подходила к нему в школе и, извинившись, признавалась, что была не права. Он, конечно же, её прощал, и тут же вскоре получал новую порцию рассказов. Так повторялось снова и снова. 
Между тем, историю Даша тоже не забывала и столь же активно участвовала на его уроках, всё так же восхищая его своими кругозором и оригинальностью выводов и обобщений. А главное, она больше не донимала его неудобными вопросами и в целом держала себя с ним корректно и уважительно.
Кстати, во время её визитов они не только обсуждали её рассказы, но и просто общались, касаясь самых разнообразных тем. При этом выяснилось, что в общем и целом они придерживаются примерно одних и тех же нравственных ориентиров. А, если и случались кое-какие расхождения в оценке тех или иных фактов, явлений или событий, то они, как правило, не приводили к слишком уж жарким спорам, и заканчивались обычно взаимным примирением сторон.
Также обсуждали они и чисто житейские проблемы. И даже касались тем, связанных с взаимоотношениями между людьми и в частности, между мужчинами и женщинами. Обычно в таких Тверской не уставал поражаться некоторой несуразице её суждений. Ощущение складывалось такое, что в этой области, в отличие от исторических знаний, она ровно ничего не смыслит. И это было, по меньшей мере, странно. Всё же на семнадцатом году она могла бы ориентироваться в этом и получше. Вместо этого она раз за разом поражала Тверского своей какой-то почти детской наивностью и своим простодушие, с какими она бралась рассуждать о чувствах, о перипетиях судьбы. Причём иногда даже настолько, что его охватывала оторопь, и он не сразу находил, чем ей  на это отвечать.      
Складывалось даже ощущение, что на её суждения по этой части сильно влияли сведения, почерпнутые из художественной литературы девятнадцатого века. Что в каком-то смысле было и не удивительно - она буквально бредила Чеховым, Тургеневым, Гончаровым, а также  отчасти Бальзаком и Гюго.
Однако, что касается окружающей Дашу реальности, то ощущение складывалось такое, что будто бы с нею она была лишь едва знакома. В особенности эта касалось вопросов взаимоотношений между полами. По крайней мере, у неё были настолько странные, вернее сказать, несовременные обо всём этом представления, что в это трудно было поверить. 
Не раз убедившись в этом, а также осознавая всю щекотливость своего положения, Тверской, конечно же, вовсе не собирался и открывать ей глаза и, тем более, давать ей разъяснения относительно интимных сторон этих самых взаимоотношений, как и по части их скрытых пружин. К тому же он считал, - и не без оснований, - что излишняя с его стороны откровенность может привести к самым непредсказуемым последствиям. А вот этого он допустить не мог ни в коем случае. И вообще он не считал, что имеет на это моральное, да и какое угодно право.
«В конце концов, - рассуждал он, - у неё есть родители. Вот пускай они её и просвещают. А меня уж увольте. И так хожу, можно сказать, по самому краешку».
Но, к счастью, в их разговорах в основном доминировала именно литературная тема, и это заметно облегчало положение Тверского, а также делало его общения с Дашей не столь уже рискованным. 
Между тем, он и сам продолжал писать. И не только рассказы. Несколько раз он даже замахивался на романы, однако, каждый раз бросал уже после второй или третьей главы, осознавал, что такое ему пока явно не под силу. Ему, впрочем, удалось дописать до конца несколько средней величины рассказов и даже отчасти их отредактировать. Но обо всём, об этом он продолжал хранить молчание. И уж тем более он не собирался показывать свои работа Даше. Причём не столько даже из-за того, что всё ещё не был ими вполне удовлетворён, сколько потому, что в них у него было слишком уж много личного, в том числе связанного с Раисой и со всем тем, что ему пришлось пережить и перечувствовать. К тому же они были сверх меры перегружены всё ещё неостывшими чувствами и эмоциями, которыми он так и не сумел окончательно совладать.  И это делало его работы слишком уж многословными и не вполне удобоваримыми.
И потом у него, кроме Даши, собственно, и не было никого, кому бы он мог свои работы показать. Вот и приходилось ему всё написанное расталкивать по столам и шкафчикам и вариться, что называется, в собственном соку. Что он и делал               


Продолжение: