Бронзовая профессура, или Как стать мумией

О тех, кто учит жить по учебнику, который сам написал 30 лет назад

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Есть такая порода людей — пожизненные хранители знания. Они сидят в кабинетах с высокими потолками, носят очки в толстой оправе, говорят медленно и веско. У них есть звания, регалии, ученики и пожизненная уверенность в своей правоте.

Их называют профессорами.

В массовом сознании профессор — это седой мудрец, который знает всё. К нему приходят за истиной, как к оракулу. Он раскладывает знание по полочкам, ставит оценки, решает судьбы диссертаций.

В реальности всё печальнее.

Профессура — это каста. Закрытая, самовоспроизводящаяся, уверенная в собственной исключительности. Как любая каста, она занята не столько поиском истины, сколько сохранением себя. А сохранение себя требует простых вещей: не пускать чужих, не менять правил, не сомневаться в основах.

Как мы уже видели в случае с историками, иерархия — это не просто способ организации, а система защиты от живого знания. В профессорской среде это работает ещё жёстче. Потому что профессор — не просто чиновник от науки. Он ещё и учитель. Тот, кто формирует следующее поколение. И если учитель мёртв, ученики родятся мёртвыми.

Вот об этом и разговор. О тех, кто застрял в прошлом и учит других жить в нём же. О мумиях, которые думают, что они — вечность.

ЧТО ТАКОЕ ПРОФЕССУРА

Формально профессор — это учёное звание и должность. Человек защитил докторскую, написал монографии, подготовил учеников. Имеет право заведовать кафедрой, читать спецкурсы, сидеть в диссертационных советах.

По сути — это человек, который однажды перестал учиться.

Потому что профессорская позиция устроена так: ты уже всё доказал. Ты уже состоялся. Теперь можно не бежать, не искать, не сомневаться. Теперь можно просто воспроизводить.

Лет двадцать назад — в девяностые, в нулевые, а кто и в восьмидесятые — этот человек написал диссертацию. Тогда это было свежо, актуально, может быть, даже смело. Он копался в архивах, спорил с оппонентами, искал свои пути.

С тех пор мир изменился раз десять. А его лекции — нет.

Он читает всё те же курсы. Всё те же примеры. Всё те же шутки, которые были смешными, когда студенты ещё не родились. Он искренне считает, что знание вечно. И не замечает, что вечно только его собственное нежелание меняться.

Есть такой анекдот в профессорской среде: «Я читаю этот курс тридцать лет. Первые двадцать лет я его улучшал. Последние десять — он улучшает меня». Смеются. И продолжают читать то же самое.

При этом — не хочется, чтобы сложилось впечатление, будто все профессора мертвы. Есть и живые. Редко, но есть. Те, кто сам горит, кто сам учится каждый день, кто не боится признаться студенту: «Я не знаю, давай разбираться вместе». Их мало, но именно на них всё и держится.

ЗАБРОНЗОВЕЛОСТЬ КАК ДИАГНОЗ

Забронзовелость — это не метафора. Это профессиональное заболевание.

Человек так долго носит маску знатока, что она прирастает к лицу. Он привыкает, что его слушают, цитируют, уважают. Он перестаёт слышать вопросы, на которые нет готовых ответов. Он начинает отвечать не по существу, а по статусу.

— А почему вы считаете, что это так?
— Потому что я профессор.

Вслух этого не говорят. Но интонация — именно такая.

Забронзовевший профессор не терпит возражений. Особенно от молодых. Особенно от тех, у кого ещё нет званий. Ему кажется, что молодость — это недостаток, который лечится только временем. Он забывает, что сам когда-то был молодым и задавал неудобные вопросы своим учителям. Или не забывает — просто считает, что тогда было другое время.

Время, конечно, другое. Но вопросы — те же.

И если студент приходит с живым интересом, с сомнением, с попыткой заглянуть за горизонт — профессор либо переведёт разговор в другое русло, либо сошлётся на занятость, либо просто посмотрит поверх очков так, что студент сам захочет провалиться сквозь землю. Или скажет: «Об этом рано, подрастите сперва».

И студент уходит. А вопрос остаётся без ответа.

ДВА СТУЛА И МОРСКАЯ ЗВЕЗДА

Идеальный преподаватель — тот, кто сидит на двух стульях сразу. Одной ногой в аудитории, другой — в реальной профессии. Лекции читает и сам работает. Теорию даёт и практику показывает.

А самые универсальные умудряются ещё и в позе морской звезды: сразу в нескольких проектах, в нескольких сферах, на нескольких стульях сразу. Они не застывают — они движутся во все стороны. И именно за ними хочется идти. Потому что они живые.

Настоящий профессор не над учеником — он рядом с ним. Не вещает с кафедры, а садится рядом и говорит: «Давай подумаем вместе». Не ставит оценки за правильные ответы, а радуется, когда ученик задаёт вопрос, на который у самого нет ответа. Потому что наука — это не передача готовых истин, а совместное творчество. Сотворчество.

Но таких — единицы. Остальные предпочитают один стул. Удобный, кафедральный, на котором можно сидеть тридцать лет и не вставать.

КЛОНИРОВАНИЕ СЕБЯ

Главная задача профессуры, повторимся, — воспроизводство. Вырастить учеников, которые продолжат дело. Которые будут думать так же, цитировать тех же, ходить теми же тропами.

В этом есть логика: если ты нашёл правильный путь, зачем искать другой? Если ты знаешь истину, зачем сомневаться?

Проблема в том, что ученики, выращенные по этому принципу, — это клоны. Они знают ответы, но не умеют задавать вопросы. Они владеют методом, но не чувствуют предмета. Они защищают диссертации, пишут статьи, получают звания. И ровно в тот момент, когда сами становятся профессорами, — останавливаются.

Круг замкнулся. Клоны произвели клонов. Наука превратилась в ритуал.

Самые талантливые студенты чувствуют это сразу. Они приходят живые, с вопросами, с жаждой. Им интересно не то, что написано в учебниках, а то, что за их пределами. Они ищут живого разговора, спора, диалога.

Их быстро отучают.

— Это не входит в программу.
— Это не формат курсовой.
— Это слишком сложно для вашего уровня.

Через год глаза гаснут. Ещё через год студент начинает писать так, как положено. Ещё через пять — он сам не помнит, о чём хотел спросить. Он стал удобным. Он стал своим. Он готов клонировать дальше.

Редкие исключения — те, кто не сдаётся. Они либо уходят из науки, либо становятся теми самыми «неудобными», о которых мы говорили в «Острове Буяна». Хулиганами от науки. Их не любят, но помнят. Им не дают званий, но цитируют. Они торчат из гладкой поверхности профессорского быта, как те самые гвозди, о которые рвут штаны.

Их мало. Но без них наука давно бы превратилась в секту.

УЧЁНЫЙ СОВЕТ КАК ЗАКРЫТЫЙ КЛУБ

Отдельная песня — учёные советы, диссертационные комитеты, ВАК и прочие атрибуты академической жизни.

Там свои законы, свой язык, свои неписаные правила. Чтобы стать своим, надо пройти инициацию: написать диссертацию, которую никто не будет читать, наковырять цитат из признанных авторитетов, соблюсти все формальности. А содержание? А мысль? А новизна?

«Научная новизна» — это вообще отдельный жанр. Можно переставить слова в чужой фразе, добавить пару новых терминов, слегка изменить ракурс — и вот уже диссертация готова. Никто не проверяет, есть ли за этим реальное открытие. Главное — чтобы оформлено было правильно.

Рассказывают байку (в каждой байке, как известно, только доля байки), как один диссертант защитил работу, просто переставив слова в чужой диссертации. Антиплагиат уникальность показал, учёный совет проголосовал, автор получил корочку. А что там внутри — никого не волновало. Потому что главное — оформление, а не мысль.

И вот эта пустота, прикрытая терминами, кочует из диссертации в диссертацию, из монографии в монографию. Студенты цитируют, профессора ссылаются, учёный совет кивает. А знания — нет. Света — нет.

ПРОФЕССУРА И РЕАЛЬНОСТЬ

Забавно наблюдать, как профессура реагирует на изменения в мире.

Новые технологии? Это не для нас, мы привыкли к книгам. Новые методы исследований? Это для молодых, у нас своя школа. Новые теории? Подождём, пока улягутся, потом решим, принимать или нет.

Профессорский консерватизм — это не принцип, это защитный механизм. Если признать, что мир меняется, придётся менять лекции. А лекции — это тридцать лет работы. Кто захочет всё переписывать?

Поэтому профессор делает вид, что ничего не происходит. Что классика вечна, что основы незыблемы, что молодые просто ещё не доросли до понимания.

А мир идёт мимо.

Студенты слушают профессора, а потом идут в интернет и узнают, что всё совсем иначе. Что те теории, которые профессор называет единственно верными, уже пять раз опровергнуты. Что те методы, которым он учит, давно устарели. Что те авторы, на которых он ссылается, никому не интересны, кроме него самого.

Особенно смешно это выглядит в естественных науках. Там приборы устаревают за пять лет, методы — за десять, а профессор всё читает лекции по учебнику, который помнит ещё динозавров. Студент приходит с планшетом, на котором — свежие данные с коллайдера, а ему рассказывают, как в их бытность всё делали на коленке. И ведь искренне верят, что это и есть фундаментальность.

Возникает разрыв. С одной стороны — живое знание, которое можно найти за час в сети. С другой — мёртвое, которое вдалбливают пять лет в аудитории.

Студент выбирает интернет. Профессор обижается. И ставит тройку, потому что «не по программе».

ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ ПРАВИЛ

Чтобы не быть голословными, посмотрим на конкретные примеры. Хотя бы в тех областях, где профессура должна быть эталоном по определению.

Возьмём филологию. Есть профессор, который знает все падежи древнегреческого, но не может написать простое письмо по-русски — живым, человеческим языком. Знание есть, а понимания — ноль. Он знает, как склоняются существительные, но не чувствует, живой язык или мёртвый. Применить знание к жизни — не может. Объяснить ребёнку, почему так говорят, а не иначе, — не может. Потому что за словами для него — правила, а не смысл.

Или математик, который решает интегралы в уме, но теряется, когда нужно объяснить ребёнку, сколько сдачи должны дать в магазине. Потому что для него цифры — это цифры, а не хлеб и молоко.

Или композитор, который пишет сложнейшие партитуры, но не слышит, что играют его ученики, — потому что в голове у него только ноты, а не звук. Он будто бы где-то в своих мыслях, в идеальной партитуре, а до реальных инструментов ему дела нет.

Знание ради знания, форма ради формы. Студентам это не нужно. Им нужно живое. А живого нет.

Как рассказывал один переводчик (мы уже ссылались на него в «Чёрном не малеванном квадрате», да и в «Искусствоведах» тоже), бывает, переводишь статью и понимаешь: автор сам не понимает, что написал. Просто слова красиво сложил. Перевёл как смог. Статью напечатали. Автор доволен. О чём статья — никто не знает.

КИНОШНИКИ: ПАМЯТНИК И РЕАЛЬНОСТЬ

Отдельный разговор — кино. Во ВГИКе, например, профессура учит снимать кино. Сами они снимали — кто двадцать, кто тридцать лет назад. Тогда это было свежо, смело, талантливо. А теперь они — живые памятники.

Перед институтом стоят Шукшин, Шпаликов, Тарковский. Те, кто уже не снимет. А те, кто учит, — тоже как памятники, только ходячие. Всё, что они могут, — это рассказывать, как снимали при царе Горохе. А студентам нужно снимать сегодня, про сегодня, для сегодня — и, хотелось бы, для завтра, если дадут и если хватит таланта.

И они либо пытаются снимать, либо вообще уходят на вольные не творческие хлеба. Как говорил один вгиковский преподаватель: «Из десяти выпускников один снимает кино. Остальные торгуют унитазами». Вот этот один из десяти и снимает. А снимает он, в подавляющем большинстве, дерьмо. Не потому, что злой, а потому что деградация общая. И запросы аудитории упали, и сами режиссёры со сценаристами не лучше — тоже деграданты, чего уж там. Снимают на потребу — как театральные режиссёры ставят на потребу. Хороший сценарист сегодня на вес золота — во всём мире. Поэтому дерьмо льётся с экранов глобально.

И кого через тридцать лет ставить в памятники? Тех, кто договорится с властью и сам себе закажет? Такое тоже бывает. Но чаще — просто никого. Потому что ставить будет некому.

Памятник, кстати, штука субъективная. Перед ВГИКом стоят те, кого выбрали. А могли бы стоять другие. И те, кто стоит, — уже не спорят. А те, кто мог бы стоять, — либо не дожили, либо не вписались. Так и с профессурой: кто вписался — тот и учит. А кто не вписался — тех либо нет, либо они не при делах.

БАЛЕТНЫЙ РАЗГОВОР

Возьмём балет. Казалось бы, где ещё профессура должна быть эталоном — здесь же тело, здесь дух, здесь традиция. Но что мы видим?

«Щелкунчик» из каждого утюга, Чайковский в общественных туалетах, реклама в переходах, билеты за бешеные деньги. А новых имён нет. Ни среди танцовщиков — чтобы как Васильев или Максимова. Ни среди постановщиков — чтобы как Григорович.

Возьмите его «Спартак» — редакцию 1968 года. Тогда это был прорыв, событие, эталон. С тех пор сменилось несколько поколений, а лучше не стало. От той редакции сейчас почти ничего не осталось. В Большом — канкан, в Мариинке — свои заморочки, а по стране и вовсе шапито. Конечно, не сама постановка Григоровича виновата в деградации — просто время оказалось сильнее. Честные хореографы, которые хотели бы работать по-настоящему, вынуждены подыгрывать общей моде. Потому что иначе не поставят, не оплатят, не позовут.

А ценители? Те, кто помнит, как это звучало и выглядело вживую, — они сидят дома и пересматривают архивные записи. Часто чёрно-белые, с рябью, с хрипами. Но даже эта рябь — небо и земля по сравнению с нынешними канканами. Потому что там было искусство. А здесь — только попытка его изобразить.

Что до профессуры — тем, кто пришёл позже, достались только записи. Те самые чёрно-белые, с рябью, с хрипами. Они, конечно, работают в театре, ставят, репетируют — актуализированы, как положено. Но шедеврального искусства в живую не видели никогда. Только на этих записях. А сцена давно уже не та.

Раньше даже кордебалет и миманс были искусством. Кордебалет — коллективный танец, «балетный хор», где, тем не менее, каждый участник работал на образ и вместе с солистами рождал магию. А миманс — статисты, массовка, те, кто в кино толпу играет, — не просто стояли столбами, а реально жили в спектакле. Сейчас — сплошное шоу. Кордебалет мельтешит в канкане, миманс изображает толпу, как в дешёвом сериале, а души нет.

В балете (да и в цирке, в спорте) профессура работает жёстко. Считается, что так закаляют характер. На деле психика покрывается каменной мозолью. И потом этой мозолью профессор лупит учеников — уже не со зла, а по привычке. Потому что сам разучился чувствовать.

ТЕ, КТО ОСТАЛСЯ ЗА КАДРОМ

При этом не хочется сказать, что все профессора — пустые. Есть среди них живые люди. Редко, но есть.

В одной консерватории был преподаватель. Он не писал диссертаций, не стремился к званиям, не гонялся за регалиями. Просто сидел в классе и играл. Студенты приходили к нему не за дипломами — за музыкой.

Однажды спросили: «Как вы добиваетесь такого звука?» Он улыбнулся: «Я не добиваюсь. Я слушаю, что хочет сказать композитор, и помогаю этому случиться».

Вот это — профессура. Не та, что с кафедры вещает, а та, что рядом садится и показывает. Не та, что учит, а та, что помогает научиться.

Таких — единицы. Их почти не слышно. Они не мелькают в телевизоре, не собирают залы, не пишут монографии, которые никто не читает. Они просто делают своё дело — тихо, честно, с любовью.

Им этот текст не нужен. Они и так там, куда текст только зовёт.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Профессура — это не диагноз. Это судьба.

Можно быть профессором и оставаться живым. Можно иметь звания и регалии, но не превращаться в памятник. Можно учить других и учиться самому. Всё это — выбор.

Проблема в том, что система поощряет обратное. Она вознаграждает не живое, а мёртвое. Не поиск, а знание. Не сомнение, а уверенность.

И большинство выбирает лёгкий путь. Забронзоветь, застыть, перестать чувствовать. Получить кабинет, учеников, пожизненное право не меняться. И стоять в этом кабинете, как музейный экспонат — при жизни. Только таблички с датами не хватает.

Одни профессора только отсвечивают регалиями — от них светло, но не тепло. Других почти не видно, но к ним тянутся — потому что греют. И только редкие умеют и светить, и греть одновременно. Это и есть настоящие.

А студенты... Студенты приходят и уходят. Кто-то гасит глаза и становится таким же. Кто-то уходит из науки навсегда. Кто-то пробивается и становится хулиганом — тем самым гвоздём, который торчит.

И только единицы находят третий путь: остаться внутри, но не омертветь. Быть профессором по должности и живым по сути.

Таких — по пальцам пересчитать. Но именно ради них, наверное, всё ещё существует университет.

P.S.

Как говорил один старый профессор (редкий случай — живой):
«Я учу студентов не потому, что я всё знаю. А потому что вместе мы можем узнать что-то новое. Я — их опыт. Они — моя молодость. И только вместе мы — настоящее».

Культура (от санскр. «Ур» — свет, «культ» — поклонение) — это служение свету. Профессура по определению должна быть служителями этого света. Жаль, что живых всё меньше.