***

ночь прохладна. как две догоревшие свечи
проводим мы вместе последний мой вечер.
и в злые часы ты как прежде со мной
вновь разделишь несвязную жгучую боль.
надеваю я кружево черной мантильи –
финальная наша с тобой сегирийя
в жасминовой мгле. и в ее предвкушеньи
ты станешь единственным мне утешеньем.
сливаются тени и свет полнолунный,
и ранят скорбяще меня твои струны,
и мрак бархатится, врываясь до дрожи, –
я знаю, ты видишь и чувствуешь то же.
я очень больна. плотно заперты ставни,
озноб прошибает — коварный, кровавый,
при каждом рассвете и каждом закате
прикованной быть мне к железной кровати.
дышать тяжело. не растут апельсины,
завяли цветы. я все больше бессильна
как после корнады. и в остром огне
распадается то, что так дорого мне:   
Маэстранса и май, раскаленный песок,
над собором закат и мой белый платок,
на багровой мулете следы от вина
и застывшая вязкой смолою жара.
пусть все будет таким же: цикады и мед,
и пусть в патио тихом герань расцветет,
и лазурью на солнце зальется вода –
я осталась бы в этой весне навсегда.
но теперь... только жжение, жажда, кошмары,
смешение сна, лихорадки и яви,
и сохнет гранат, бьется звонкий бокал
и пронзает меня твой горячий металл.
но бессмысленно ждать от тебя мне ответ,
и пока над Валенсией рдеет рассвет,
а дыханье мое тяжелей и короче,
останусь в навечно законченной ночи.
быть может, однажды вернусь сюда снова.
я буду другою – бездушной, бескровной
как белая дымка во мгле небосвода.
огонь отступает. светает.es todo.