9 Подарок судьбы

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: то утро, когда я сел писать прозу, было подарком судьбы. Или ответом на молитвы моих читателей. Или чудом — называйте, как хотите. Но это был тот самый миг, когда всё встало на свои места. Когда долгое терпение читателей и моё долгое упрямство встретились на одной тропе.
Говорят:
«Не ищи дорогу — дорога сама найдёт тебя, если ты готов». Я был готов. Не сознавал этого, не ждал, не готовился — но был. Как бывает готово поле принять семя, хотя никто не спрашивал у поля согласия. И дорога нашлась. Она пришла не с парадного входа, не с криком и трубными звуками, а тихо, на рассвете, когда я даже не понял, что это — Она.
Три года они упрашивали меня. Три года я отказывался, прячась за рифмами, как за каменной стеной. Три года я убеждал себя и других, что проза — не моё. А потом кто-то (Бог? Муза? Сама История? Те самые читатели, чья вера оказалась сильнее моего упрямства?) просто взял и написал за меня. Моей рукой. Моими словами. Но — за меня.
Я научился главному: не мешать.
Не мешать, когда пишется. Не останавливать поток, даже если кажется, что несёт чушь. Не править на ходу. Не искать идеальное слово, если его нет прямо сейчас. Потому что, если остановиться — всё пропадёт. Вдохновение — как птица: сядет на плечо, посидит, погреется, а если резко двинуться, схватить её, приказать: «Пой!» — улетит и больше не вернётся. Или вернётся, но уже не к тебе.
Говорят:
«Не лови орла силком — он сам сядет на руку тому, кто не боится высоты».
 Я перестал бояться высоты. Перестал бояться, что упаду, что не справлюсь, что проза окажется мне не по плечу. И тогда орёл сел.
Я научился доверять своей руке. Доверять тем мыслям, которые приходят неведомо откуда, словно из тумана, из-за гор, из другого времени. Доверять даже ошибкам — потому что иногда в ошибке рождается истина, которой не было бы в правильном, выверенном, причёсанном тексте. Истина, которая споткнулась, упала, испачкалась в глине — и от этого стала только роднее.
Я научился не спрашивать у текста разрешения. Не требовать от него отчёта. Не заставлять его быть тем, чем он не хочет. Я просто открывал дверь — и он входил. Иногда гостем, иногда хозяином. Иногда — тем и другим одновременно.
И теперь я знаю: проза — это не скучно. Это не долго и не нудно. Это свобода. Это возможность дышать полной грудью, а не короткими вдохами между рифмами. Это разговор с читателем не через стену рифмы, а напрямую, глаза в глаза, душа в душу.
Говорят: «Когда двое смотрят друг на друга без стены, между ними не помещается ложь».
Я смотрю на своего читателя без стены. И мне кажется — он видит меня настоящего. Не причёсанного, не подогнанного под размер, не загнанного в рамки рифмы, а живого, дышащего, иногда ошибающегося, но честного. И это дорогого стоит.
Я не знаю, что будет дальше. Буду ли я писать ещё стихи? Наверное, да. Они приходят сами, без спроса, без приглашения, как старые друзья, которые знают: дверь всегда открыта. Буду ли я писать прозу? Я уже пишу. И кажется, это надолго.
Я знаю одно: то утро, которое всё изменило, изменило меня навсегда. Я перестал быть просто поэтом. Я не стал просто прозаиком. Я стал тем, кто пишет. Тем, кто не делит слово на поэзию и прозу, а принимает его таким, какое оно приходит. Тем, кто научился слушать — и слышать. Тем, кто наконец перестал мешать.
Говорят: «Кто научился молчать, тот научился говорить».
Я молчал три года. И теперь говорю. Не в рифму — но в полный голос.
А началось всё с читателей. С их упрямства, которое оказалось мудрее моего. С их терпения, которое стало деревом, принёсшим плоды. С их слов: «Напишите прозу. Пожалуйста».
Я написал. И теперь это уже не моя книга — наша. Моя и тех, кто верил, ждал, просил, не отступал. Тем, кто читает эти строки, я кланяюсь низко. Как кланяются роднику в горах, который напоил в пути.
Это и есть вместо предисловия. А дальше — просто история. Та, что не уместилась в рифмы.