Джизлейн признаётся сокамернице. Часть 1

Мне было лет семь, когда я узнала,
Что мать моя дочку свою потеряла.
Погибла малютка до встречи со мной.
От кашля погибла суровой зимой.

Схоронили малютку, продолжили путь,
Твердили богемцы:
- Малютку забудь.
Ещё молода, будет много детей.
Поедешь в кибитке среди снега зыбей.

Шли долго богемцы и часто плутали.
Порой - воровали, порой - плутовали.
И в лютую стужу в сторожку попали,
А там детский плач они услыхали.

Младенец хорошенький. Матери нет.
И коровы, чтоб выкормить девочку - нет.
Они леснику предложили монет.
И он согласился, сказав:
- Пропадёт,
А так хоть маленько ещё поживёт...

И стала я в таборе диком расти,
На стебле их диком, как роза цвести.
Плясать, петь, гадать меня научили,
Ну, и красть понемногу. Ни разу не били.

Во-первых, наука давалась легко.
И все понимали - пойду далеко.
Во-вторых, я по нраву богемцам была.
Ведь лучше пошли их со мною дела.
И мать с появленьем моим ожила,
Красивой вновь стала и вновь расцвела.

И ей подавали монеток немало,
Когда я, смеясь, под бубен плясала...
Ещё и ходить я почти не умела,
Но, сидя на шали, плясала и пела...

И люди твердили: - Красавица прямо.
И давали еды и монеток для мамы...
Я самой нарядной была средь детей,
И вкуса не знала тяжёлых плетей.

Но где-то в двеннадцать я стала дичиться,
В тринадцать решила, что надо отбиться.
Но табор суров. Отпускать не хотели.
И до смерти они тогда надоели.

И как-то свинину для них я тушила,
И в котёл травок сонных я сока налила.
Потом я собрала монет, украшений
И в город отправилась тропкой оленьей...