Зачем задраили маяк?

   Маяк — это
   навигационный
   ориентир
   в виде башни
   с мощным
   источником света.


Зачем задраили маяк?
Что, просто так?
Не просто так!
С боку на бок
Бряк-бряк-бряк
Утка в кляре –
Кряк-кряк-кряк!
Прям какой-то
кавардак,
А может даже и
бардак...

Вдруг —
    обрадован моряк:
загорается маяк.
В самой темени как раз
показался красный глаз.
Поморгал —
        и снова нет,
и опять зажёгся свет.
Здесь, мол, тихо —
           все суда
заплывайте вот сюда.
Бьётся в стены шторм и вой.
Лестницею винтовой
каждый вечер,
       ближе к ночи,
на маяк идёт рабочий.
Наверху фонарище —
яркий,
    как пожарище.
Светит он
    во все моря,
нету ярче фонаря.
Чтобы всем заметиться,
он ещё и вертится.
Труд большой рабочему —
простоять всю ночь ему.
Чтобы пламя не погасло,
подливает в лампу масло.
И чистит
      исключительное
стекло увеличительное.
Всем показывает свет —
здесь опасно или нет.
Пароходы,
       корабли —
запыхтели,
       загребли.
Волны,
    как теперь ни ухайте, —
все, кто плавал, —
         в тихой бухте.
Нет ни волн,
       ни вод,
          ни грома,
детям сухо,
         дети дома.

Кличет книжечка моя:
— Дети,
     будьте как маяк!
Всем,
   кто ночью плыть не могут,
освещай огнём дорогу!

Чтоб сказать про это вам,
этой книжечки слова
и рисуночков наброски
сделал
    дядя
       Маяковский.

1926 г.


В сто сорок солнц
закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла —
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы —
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею —
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце
каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце а;ло.
И день за днём
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
«Слазь!
довольно шляться в пекло!»
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут — не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!»
Я крикнул солнцу:
«Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!»

Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать —
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
«Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи; гони,
гони, поэт, варенье!»
Слеза из глаз у самого —
жара с ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
Чёрт дернул дерзости мои
орать ему, —
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь — не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась, —
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко?
— Поди, попробуй! —
А вот идёшь —
взялось идти,
идёшь — и светишь в оба!»
Болтали так до темноты —
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На «ты»
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
«Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить своё,
а ты — своё,
стихами».
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой
пала.
Стихов и света кутерьма —
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг — я
во всю светаю мочь —
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!

Владимир
Маяковский
[1920]