Гость на пороге мира

Он сидит у забора, в тени старых стен,
Где плющ одичалый сплёлся в узор.
В глазах — будто даль, где погас прежний день,
Когда мир был ясен, а путь — в упор.

Одежда истлела, как осени лист,
А взгляд — как река, что ушла под пески.
Но в сердце хранится забытая жизнь —
Трава, что шумела в рассветной тиши.

Кто-то пройдёт — лишь кивнёт на ходу,
Кто-то бросает кусок, не взглянув.
А он только выдохнет в сером ветру —
Без злобы, без просьб, ничего не вернув.

Он помнит тот дом, где смеялись легко,
Где хлебом тянуло из тёплой печи,
Где мать у окна вышивала тихо,
И вечер ложился на плечи в тиши.

Где звёзды шептали сквозь синюю высь,
Что каждый — не пепел, не пыль, не один.
Но жизнь развернулась, как быстрая мысль —
И вынесла в край, где он стал чужим.

Где ветер колючий, где холод и лёд,
Где след заметает чужая зима,
Где имя стирается, словно уход,
И некому вспомнить, кем был он вчера.

Теперь — только ветер да грохот путей,
Да сны, что рассыпаются в прах.
Они ускользают меж пальцев, как тень,
Теряясь в бесцветных, холодных утрах.

Но где-то под пеплом — упрямый огонь,
Не яркий, не гордый — почти незаметный.
Он тлеет, как память о чьей-то ладони,
Как тихое «жив», что звучит безответно.

И если рассвет прикоснётся к домам,
И капли росы упадут на траву —
Он вдруг ощутит, что ещё не сломан,
Что мир не исчез и не канул во мглу.

Я подошёл и сказал: «День добрый, друг,
Как погода? Не холодно вам в рассвет?»
Он поднял глаза — и в тот же момент
В них оттаял лёд, и мир стал светлей.

И в сердце чуть тише, а в небе — светлей,
Как будто сквозь трещины пробился день:
Он — не ошибка, не прах, не ничей,
А часть этой долгой и трудной дороги.

Что кто-то когда-то его обнял,
Что имя его — не исчезло во мгле.
И если он жил — значит, не потерял
Своё отражение в этой земле.

Пусть тропы изломаны, путь занесён,
Пусть дом его где-то остался вдали —
Он носит его, как последний огонь,
Который нельзя ни продать, ни убить.

И, может, однажды — без крика, без вьюг —
Он просто поднимется, сделает шаг…
Пока в нём живёт этот слабый огонь,
Тепла — он не пуст, он больше не чужой.