Прощённое воскресенье. Тяжело в учении 5

На удивление, наивная научная фантастика Стаса захватила уставшее от фантомных болей и уколов сознание Кости. В медицине то, как в парня постепенно вселялся дух книжного героя – Роджера Ту Хогса, объяснили бы прозаично: «коктейль из препаратов и эндорфинов стирает критическое мышление». Но Костя, с детства мечтавший об офицерских погонах, таких терминов не знал. Зато откуда-то из глубин интуиции он вдруг вспомнил запах авиационного бензина и дрожание пола в кабине; он понимал навигационную панель и еще в процессе чтения ясно видел самолет Роджера – изнутри и снаружи, целиком.

Косте казалось, что он то и дело проваливается в сон, а проснувшись, продолжает следить за сюжетом «Врат Времени» как за продолжением дремы. Так повторилось несколько раз, пока реальность не изменилась окончательно. Покашливание соседа превратилось в глухой шорох, а пропахшее лекарствами одеяло потяжелело. Стерильный запах кварца выдуло ароматом хвои и кострового дыма, будто принесенным из детских воспоминаний о таежной части, где служил отец. Затем проступила полынь – ею мама иногда выметала дом, чтобы из подвалов не набежали блохи.

Запах чеснока, видимо, проник сюда вместе с Ильмикой. В отличие от книжного Роджера, настоящий Костя не брезговал бы женщиной, от которой пахнет чесноком. Сначала он не увидел её в белом мареве дремы, а почувствовал: Ильмика коснулась виска – и боль в изувеченной правой ноге исчезла. Это не была жалость, которой трудно насладиться, и не любовь, которая якобы лечит. Ильмика просто приникла к нему, накрыла теплой волной, словно живая повязка.

В его подсознании она пахла той самой немецкой «перуанской мазью» из гуманитарки – редкой, смолистой роскошью армейского госпиталя. Густая горечь бальзама смешалась с естественным ароматом её волос, пахнущих костровым дымом и осенним лесом. Этот «букет» подействовал как наркоз: Костя вдыхал его и чувствовал, как края его рваной души начинают стягиваться. В по-детски добром сне его деформированное тело – больная оболочка – начало отслаиваться, подобно старой сухой коже.

Застиранная простыня боли, стыда и осознания своей неполноценности оказалась лишней. Ильмика любила простой секс – прямо на траве, на голой земле, без лживого флера цивилизации. Разве воин после сражения станет метаться в поисках чистой постели? Волна накроет его там, где он стоит. Там, где его обнимает не бесплотный призрак, а тяжелая, настоящая женщина. Её ладони ложатся на его шрамы; её плоть врастает в него, становясь новой, здоровой кожей.

Крики из коридора и стоны из палаты теперь лишь имитировали крики ночных птиц. Это была тишина его новой земли, Земли-2, где нет очередей на перевязку и нужды в тяжелом забытьи из ампул. Есть только бесконечное небо и женщина, которая выбрала именно его. В этот момент он впервые за долгие месяцы заснул по-настоящему. Он не просто «видел сон» – он эмигрировал в эту женщину. Она стала его территорией, его личным гуманитарным коридором в мир, где он снова цел.

– Как здорово, что ты меня нашла... – прошептал Костя.

Он осознал: это не он нырнул в зазеркалье, чтобы победить фантом. Это женщина из зазеркалья пришла по эту сторону стекла, чтобы укротить его боль. Вытесненная Ильмикой пустота сначала задрожала, как плохо подогнанное стекло в оконной раме. Следом будто щелкнул тумблер в кабине. Костя вспомнил слова Стаса про то, как ему проникнуть сквозь амальгаму зеркала, и решил, что Стас тоже не знал всей истории перехода в деталях. Зато, как и надеялись Леван и Стас, боль в культе Кости превратилась в ровную вибрацию. Это больше не нервы кричали об отсутствии ступни – это дрожал под ним бронированный пол самолета. Ритм моторов подхватил его сердце, выравнивая его с тактом поршней.

Костя не закрыл глаза – он их открыл.

Свет в палате был тусклым, но здесь, за «стеклом», он ударил по зрачкам хрустальной синевой стратосферы. Обычный воздух казался киселем, а этот – разреженный, колючий – вливался в легкие чистой энергией. Ветер свистел в щелях фонаря, и этот звук был слаще любой музыки. Внимание сосредотачивалось на приборной панели. В госпитале всё было ватным, а здесь каждая царапина на эмали, каждая капля масла, затекшая под ободок высотомера, имели свой вес. Костя почувствовал, как пальцы в кожаной перчатке касаются холодной рукояти сектора газа. Это был сам металл, его инертность, его сопротивление.

И тут он увидел главное подтверждение. Горизонт.

Внизу, под плоскостью крыла, бежала тень его самолета. Четкий силуэт хвостового оперения, окруженный радужным кольцом – «глорией». Физика света, которую мозг не смог бы выдумать в измученном бреду. А потом пришел запах: густой дух перегретого железа, пороха и озона. Так пахнет гроза на большой высоте.

Он шевельнул пальцами правой ноги. Больше не было пустоты. Было твердое ощущение кожаной подошвы, упирающейся в рифленую сталь педали. Костя нажал на неё – и самолет послушно, тяжело качнул носом, разрезая воздух. Это был выход из тесной клетки своего изувеченного тела в тело огромное, мощное, крылатое.

Он глубоко вдохнул пахнущий бензином воздух, и по телу разлилась почти забытая ярость жизни. Больше не нужно было «терпеть». Он снова был функционален.
Справа, чуть выше, из ослепительного солнечного диска вывалилась хищная щепка. Она не была символом или метафорой – это был «Мессершмитт-109», в его самой реальной, пугающей плоти.  Костя увидел, как солнце играет на гранях его фонаря, как из патрубков вырывается сизый дымок. Он почувствовал врага кожей. Это не было предчувствием – это был инстинкт хищника, у которого снова выросли когти.
Радиоэфир взорвался не немецким лаем, а гортанным, властным рокотом. Он бы узнал этого голос в любом из миров: «Волк».

– Кто ты такой, чтобы здесь что-то решать? – прорычал динамик. – Это не твоя земля!

Взгляды встретились сквозь бронестекла в ту долю секунды, когда страх смерти исчезает. Умереть здесь, в небе – единственный способ остаться человеком. И в голове Кости вспыхнула догадка: «Но и не твоя!»

В одну секунду всё сошлось. Костя вспомнил госпитальный телевизор: скупые отчеты о смерти Волка в спецтюрьме, зернистые фото «похорон», сухой медицинский анамнез. Всё это было декорацией. Его не заперли – его эвакуировали в самую недоступную зону, за пределы досягаемости трибуналов. Пока Летчик гнил на койке, Волка бережно переправили через Амальгаму, чтобы он стал богом в новом мире. Побег Летчика из плена немощи совпал с «выпуском» Волка на волю.

Костя бросил самолет в крутое пике. Перегрузка вжимала его в кресло. Теперь он знал: он не калека. Он – единственная реальная угроза для того, кто думал, что обманул саму Смерть.

– Ты сбежал от правосудия там, – прошептал Костя, ловя хищный хвост «Мессера» в перекрестье прицела. – Но здесь небо – общее. Чтоб тебе пусто было, как говорила моя бабушка.

Он не пошел в вираж. Он пошел в лобовую, дав резкий импульс педалью — той самой, правой, которой еще вчера «не существовало». Это была проверка: чья реальность окажется прочнее? От напряжения между машинами вспыхнул разряд, и мир взорвался.
Земля-2 оказалась не сном, а единственным пространством, где Костя мог прожить эту схватку честно — без политических игр и фейковых некрологов. В перекрестье оптического прицела он видел не мифического «Волка», а ту самую биологическую оболочку, которая мгновение назад в Зазеркалье тщетно боролась с бетонным воздухом.

Сухой щелчок затвора под Приштиной отозвался эхом того самого удара истребителя о землю.

Теперь система была чиста. Фантомная боль в правой ноге утихла — не потому, что плоть восстановилась, а потому, что исчезла сама причина, заставлявшая Костю ставить на себе крест. Он вернул себе право на действие. Он больше не был пациентом, обреченно наблюдающим за ложью по телевизору; он стал тем, кто поставил в этой лжи финальную точку.

Солнце ушло за хребет. В наступивших сумерках Костя впервые за долгое время почувствовал не свинцовую усталость инвалида, а звенящую пустоту исполненного долга. Замок закрылся. Граница амальгамы застыла, навсегда оставив Волка по ту сторону — в мире теней, фальшивых анамнезов и мертвой стали.

Костя открыл глаза. Над ним не было фиолетового неба – только серый потолок палаты и липкий запах хлорки. Фантомная боль вернулась мгновенно, наказывая за попытку дезертирства.

– Очнулся, сердешный, – проскрипела дежурная сестра. – Опять во сне дергался, «огонь» кричал. Совсем тебя химия заездила.

Костя попытался сесть, но ватное тело отказалось служить. Он открыл рот, чтобы прохрипеть, что Волка больше нет, что он видел, как тот осел на капот джипа под Приштиной... Но взгляд упал на тумбочку. Там лежала вчерашняя газета с заголовком: «Годовщина памяти: год со дня трагической кончины национального героя...». С фото смотрело то самое лицо.

– Он жив... – вытолкнул Костя пересохшими губами. – Я его... там...

Вошедший психиатр не слушал про «амальгаму». Он привычно заносил в блокнот: «Стойкие бредовые идеи, утрата связи с реальностью».

– Понимаете, – хрипел Костя, – я был там целым! Я нажал на спуск! Система дала сбой!

Врач сочувственно кивнул:
– Конечно, Константин. А теперь сделаем укольчик. Мы переводим вас в спецблок. Там нет зеркал.

Когда игла вошла в вену, Костя почувствовал, как мир Земли-1 затягивает его обратно в серую вату. Врач убрал шприц и кивнул санитарам. Костя лежал неподвижно, чувствуя, как гаснут воспоминания. В этот момент санитарка, выметавшая мусор из-под кровати, небрежно бросила на его одеяло помятую газету. Костя замер. На пожелтевшей полосе чернел заголовок: «ВЗРЫВ В ЦЕНТРЕ ОДЕССЫ: ОДИН ПОГИБШИЙ...»

«Вчера днем, 4 января, на улице Тираспольской, 24, прогремел мощный взрыв...»
Костя вчитывался в слова. Тираспольская, 24. Вчера, в два часа дня – ровно в тот момент, когда он нажал на гашетку в небе Земли-2. Теперь он знал. «Волка» не похоронили год назад – его прятали в Одессе. И система действительно дала сбой.

– На выход, Константин, – голос санитара прозвучал издалека. – Поехали в тишину.
Костя едва заметно улыбнулся. Пусть везут. Это уже не имело значения. Третьего жильца – того, кто нажал на спуск, – они всё равно никогда не найдут. Он уже вернулся на базу.

Костя медленно перевел взгляд на электронные часы на стене палаты и удивленно вскинул бровь. Он часами лежал на спине, гипнотизируя висящий над дверью черный ящик «Электроники» – его верный ориентир из декабря 1996-го. Но сейчас там висело нечто чужое. Вместо дерганых зеленых цифр бесстрастно горело синим: «09:15 / –3°C снаружи / 3 ЯНВ ВТ». Время больше не вздрагивало – оно бесшумно перетекало из одной формы в другую.

В голове не укладывалось: он думал, что между 25 декабря и  3 января прошло всего пару дней. А на деле пролегла пропасть в шестнадцать лет? Пока его сознание блуждало по Земле-2, здесь время методично стирало его жизнь, превращая молодого калеку в дряхлого пациента. И все же это была победа. Он дождался врага здесь, в 2012-м, и нажал на спуск за 28 часов до того, как система успела бы вновь перепрошить Волка в новую реальность.

Костя засыпал, и в угасающем сознании рождался звук – яростный рев авиационного мотора, рвущегося в вечное небо Земли-2. Там он всегда был молод. Там он всегда был цел.

– Спишь, боец? – внезапно спросил кто-то сквозь мареву сна голосом Стаса, Костя дернулся и снова открыл глаза.

Холодный пот заливал лицо. Он огляделся: та же обшарпанная палата 96-го года, те же серые стены с потеками. Получается: сон про винтовку в Приштине и газету из будущего был инъекцией ложной надежды? Система подсунула ему сценарий триумфа, чтобы он расслабился и добровольно принял роль сумасшедшего.

– Ишь ты, как тебя крутит, – донесся голос медсестры. Она размешивала сахар в граненом стакане. – Опять бредил?

Костя промолчал. Он вспомнил тот первый, настоящий сон на Земле-2. Там была физика. Тяжесть штурвала и ощущение функциональности. Второй сон о «победе в Одессе» был дезинформацией. Система шептала: «Смирись, ты его убил, теперь можешь спокойно доживать в дурке». Это был способ купировать его ярость. Но Костя помнил правую ногу. Фантомная боль не утихла – она пульсировала в культе, как красная лампа неисправности. Тело не верило в фальшивую газету. Тело знало: Волк жив, он под куполом, и за него платят те, кто отправил пацанов в Грозный.

Эксперимент с зеркалом перестал быть лечением. Это была подготовка к диверсии в чужой ему системе.

– Нет, – тихо сказал он медсестричке со шприцем. – Сегодня мы колоть ничего не будем. У меня сегодня сеанс по Рамачандрану. Будем смотреть в отражение.

С утра Леван, как в воду глядевший, что надо что-то изменить в методике – принёс завернутое в его самосвязанный кавказский свитер какое-то раритетное зеркало в металлических завитушках.

– Ты отказываешься?  – на утвердительный кивок процедурная велела нажимать кнопку, если «припечёт».

Костя вернулся в себя и зажмурился, пытаясь удержать ускользающий образ газеты из будущего. Буквы были слишком четкими, бумага – слишком белой. Он запомнил цифру «2012» и странный черно-белый квадрат в углу – QR-код, который в 96-м казался типографским браком.

Про непривычную символику зазеркальных образов мог о знать только Стас.

– Слышь, Стас... – уточнил  Костя, когда приятель выпалил с порога палаты «Наш Костя кажется влюбился…». – А бывает так, что зеркало показывает не то, что есть, а то, что будет? Например, шахматные доски маленькие... в газете?

Стас пожал плечами:

– Какие доски, Кость? Заставка «ВиДа» приснилась?

От ВИD-овской заставки за полночь действительно можно было прихватить какой глюк.

 Но шахматка ведь возникла как символика вполне обычного адреса: Тираспольская, 24. Жаль, что Костя никогда не бывал в городе Кости-из-Одессы, быть уверенным, что есть такой адрес в реальности. Оставалось одно – выйти отсюда и поехать к Жемчужине у моря. Прояснить по месту.

Между тем Стас выставил зеркало под углом к культе.

– Ну давай, Кость. Сосредоточься. Представь, что правая нога – вот она.

Костя смотрел в Амальгаму, но видел не плоть. Он видел «Титаника»-Радуева, которого генералы трижды хоронили в новостях только за этот год, и который с завидным упорством немецкого Мессера из сна неизменно воскресал. Да, у Кости было желание вывалить Стасу всё: и про договорняки, и про расхристанный эфир под Первомайским, и про ночь на Земле-2. Но в последний момент он сцепил зубы. Он вспомнил тот январь, грязь и осознание: их связь – это проходной двор. Если он скажет Стасу правду, друг станет следующим на списание.

Костя медленно выдохнул.

– Ничего не вижу, Стас. Просто стекло. Холодное и пустое.

– Ничего, – Стас вздохнул, убирая зеркало. – Мозгу надо привыкнуть к обману.

– Не думай – я  понял тебя, – ребята попрощались.

Костя проводил Стаса взглядом. Мозг привыкнет – это ясно. Теперь Костя знал: в этой войне он один. Никакого открытого эфира. Его месть будет тихой, как работа снайпера. В 96-м он будет играть роль сломленного калеки. В Зазеркалье он будет Пилотом. А в 2012-м он станет Призраком, который организует Волку «пустоту», пока тот будет уверен, что надежно спрятан за спинами московских генералов. Нельзя убить того - кого нет в живых?