Сердце чисто созижди во мне, Боже

Случилось это на пороге сумерек, когда багровое солнце, раскалив Иерусалим, валилось куда-то на запад, окрашивая ступени трона в кровавые тона. Дворец царя Давида,
 сложенный из камня, который, казалось, впитал в себя жар всех пустынь мира,
 величественно наблюдал, как растет его тень. Тем временем в зале, где стоял трон, было душно, той особой духотой, когда воздух не двигается вовсе, а стоит — плотный, липкий, с привкусом старого греха.

В этой густой тишине застряло эхо сказанных пророком слов: «Ты — тот человек!». Эхо и... стук сердца — ровный, глухой, неостанавливающийся. Стук сердца победителя Голиафа, помазанника Господня, сына Иесеева, царя Иудейского и Израильского Давида.

Я знаю этот стук.

Я знаю эту тишину, когда нечем дышать, а сердце всё еще бьется — и ты не понимаешь, зачем.

Я был там. У этого места особый запах страха, предательства и пустоты. Запах одинаковый для царей и нищих, пророков и блудниц, для немых и псалмопевцев.

Величественный взор дворца был обращен вовне — туда, где догорал еще один день великого города. Его тень стремилась на восток, через Кедронскую долину к пока еще безымянному Елеону, не знающему слез изгнанника.

Спустя годы после встречи с Нафаном Давид пойдет босым и плачущим туда, на гору, указанную дворцовой тенью. А пока только эхо слов пророка и стук сердца сокрушенного, но не притворяющегося целым, павшего на дно и молящего о чистоте.

Я не возьмусь ответить на вопрос: что есть сердце? Мне оно представляется как поле битвы добра и зла, обитель покоя, желания, скорби, воли, выбора и совести, вместилище всей сути человеческой и Божественного начала, орган истинного зрения и источник речи, которому язык лишь откликается.

Для Давида сердце не случайный образ, а лейтмотив всей его молитвенной жизни.

«Излилось из сердца моего слово благое» (Псалом 44)

«Оттого возрадовалось сердце мое и возвеселился язык мой» (Псалом 15)

«Буду славить Тебя, Господи, всем сердцем моим» (Псалом 9)

«Да будут слова уст моих и помышления сердца моего благоугодны пред Тобою» (Псалом 18)

Давид постоянно возвращается к сердцу и его состоянию перед Богом и слово «чистота» для нас в контексте сегодняшней темы является ключевым. И вот, что пишет Флоренский: «Целомудрие есть не что иное, как чистота сердца, то есть целостность и мудрость духа. Целомудрие — это не неведение зла, а внутреннее устроение, при котором человек не раздроблен, не разорван на части, а собран во едино перед Лицом Божьим».

Простите меня за неуклюжую ремарку, но первое, что я вспомнил, прочитав эти слова, — Гарри Поттер. Кто читал, тот знает, что воплощением зла по сюжету является Волан-де-Морт, чья душа была раздроблена на 7 крестражей, как следствие совершения ужаснейших деяний. Чем не пример греха, разрушающего целостность сердца?

Каюсь, люблю сказки. Но истинная моя литературная любовь — Михаил Афанасьевич Булгаков. Подражая именно ему, я пытался в начале выступления погрузить вас в атмосферу событий, предшествовавших рождению слов: «Сердце чисто созижди во мне, Боже». Представляю, как чудно он описал бы это в стиле повествования о Понтии Пилате. Я бы и дальше продолжал смаковать эту фантазию, но вернемся к теме сердца теперь уже в его творчестве.

Уверен, вы все помните «Собачье сердце». Булгаков, кстати говоря, непревзойденный мастер названий. И если суть произведения может вызвать у читателя правильные вопросы, то название является ответом на них: «А что вы хотели? Сердце-то собачье».

Ни что иное, кроме сердца, не делает человека человеком. Об этом и не только писал Михаил Афанасьевич.

Вспоминаю предыдущее свое выступление на тему «Делает ли знание человека счастливым?». Среди прочего я утверждал, что знание невозможности счастья без Бога делает человека счастливым. Остаюсь уверенным в этом и сейчас. Но где же обитает это знание? Да, друзья мои, верно. Именно в сердце.

Оно «знает то, чего не знает ум; оно чувствует истину не отвлеченно, а во всей ее полноте, как она касается самой жизни человека» — писал Юркевич.

Ну, а если сердце знает — значит и говорить должно оно. Ум может сказать правильно, логично, убедительно, красиво, и только сердце — честно. Смело ставлю знак равенства со словом чисто. Точка.

На этом можно было бы и закончить, но это как-то не по-булгаковски. Ну, что ж, давайте попробуем.

Еще одно доказательство...

Иван Николаевич откинулся на стуле и с чувством выполненного долга взглянул на папку. Он привлек к делу искусственный интеллект — тот самый, о котором теперь столько говорят, — и уже через три дня текст был готов. Три пачки сигарет, куча цитат, гладко, убедительно. Иван был доволен собой.

— Ну-с, — сказал Берлиоз, пролистав папку, — и что же это, позвольте спросить?

— Речь, — ответил Иван, еще не чувствуя подвоха. — Вы же заказали.

— Я заказал, — подтвердил Берлиоз сухо, с плохо скрываемым разочарованием. — Ты, Иван, всё выполнил, и надо отдать должное, в очень даже короткий срок, но, к моему сожалению, этим нас нисколько не удовлетворил. И всё здесь, как я погляжу, верно, гладко, логично: и Флоренский, и Юркевич, и Ильин…

Он помолчал, постучал пальцем по папке, потом, брезгливо поморщившись, отодвинул её от себя.

— Но нет в этом, Иван, одного, — продолжал Берлиоз, и в голосе его зазвучала та самая спокойная, почти ласковая насмешка. — Нет тебя. Нет того, кто был на дне. Ты написал речь о сердце, но написал её умом. Чужим умом, кстати сказать.

Берлиоз встал из-за стола. Взгляд его ушел куда-то в сторону, в окно или пустоту, куда-то, где уже не было ни Ивана, ни весенней Москвы, ни цитат, ни споров, ни единого звука кроме стука его собственного сердца. И уже оттуда произнес:

— О сердце можно говорить только сердцем.