Айя

— Айя! Имя твоё — чудо, знак, которым в Коране обозначают непременное счастье! Айя! Желаемое дитя Божье, хочешь финик? Ведь эта ягода — милость для людей, понимание, что, вкушая его, ты всё ещё живёшь под небом!

У Айи миндалевидные, тёмно-карие глаза с длинными ресницами. Волосы цвета воронова крыла небрежно собраны под платком. Она смотрит в глаза открыто и смело, словно и не было за плечами её боли, утрат и белой вечности, подвешенной над крышей скорбящего моря, столь белой, ничто подобное пустоте, кроме которой нет и не было прежде ничего: ни жизни Айи со своей семьёй, ни самой Айи будто и не было вовсе в этой жгучей, всепоглощающей белизне.

Кладу в её устало опущенную руку финик. Передаю с ним любовь. Хочу накрыть её хрупкий мир шинелью тёплого ветра. Отводит глаза и смотрит куда-то далеко, за горизонт. Туда нет мне дороги, как и в душу её и в сердце.

— Поговори со мной, Айя!

Молчит. Лучики мелких морщин у глаз слегка поддернулись, готовясь к близким слезам, когда ты вдруг вновь ощущаешь, что однажды уже умирал и пытаешься возродиться и идти туда, о чём ещё не имеешь знаний, но очень хочешь стать птицей, лёгкой в этом гнезде небытия.

Отворачивается, чтобы не показать слабость. Водит плечом и рассеянно улыбается внутренним, испуганным ребёнком. Хочется обнять, взять хотя бы часть боли на себя, ведь пророк (мир ему) говорил, что любовь — это когда ты берёшь боль ближнего на себя! Но Айя закрывается. Маленький, хрупкий воин в огромной, кровавой войне.

Берёт недоверчиво финик, рассматривая все шероховатые линии на кожице.

— Почти как мои линии на ладонях: прерывистые, оборванные на половине пути!

Уходит, не оборачиваясь. В тёмной чадре она похожа на тень, которую отбрасывает виноградная лоза, пытаясь спастись от жаркого солнца и погибая, на закате вновь тянет ветви, воскресая из пепла. Так говорят в Палестине светлые люди светлых теней.

Мысленным взором слежу, как она поднимается по ступенькам на узкой улочке, домов на которой уже почти не осталось. Город в руинах. Город застыл от беды и потерь человеческих. Война внезапно накрыла бомбёжками её и её семью — мужа и двоих маленьких детей. Мужа посекло осколками навылет, дети погибли под завалами их дома.

— Айя! Айя! — кричу.

И только ветер отвечает мне: «В зелёной стране, высокой стране струится рекой Касыда моя, и где-то там я далёкий такой, далёкий такой!»

Слышу я, как журчит вода в кувшине, которую набирает Айя, и оплакивает та вода всех тех, кто погиб, и тех, кто остался жив вопреки смерти. Ведь жизнь справедливее смерти! Хочется верить! Хочется верить!