Мессир события книга-3 ч-25

Мессир события книга-3 ч-25

Инсектоиды

Люди еще не научились жить в цивилизациях.

Деградация и дегенерация человека как такового с полной утратой человеческого есть история цивилизаций и перспектива цивилизации.

Результат отбора – какими будут люди – зависит и от того, в какой среде люди оказываются, с какой стороны на этих людей смотреть.
Цивилизация – это среда, и как среда тяготеет к деградации и вырождению.


;; Грани.

На человека можно смотреть с разных аспектов-граней, как на кубик, например, у которого граней шесть.
Кубики-особи можно складывать в социальные системы по-разному, разными гранями. Можно подбирать по человеческим граням, а можно – по насекомым.
Если считать человека за кубик, для примера, то можно построить 6 систем, выложив всех людей в систему одной и той же гранью. В человеке достаточно элементов, чтобы сложить мир людей, и достаточно, чтобы сложить человейник-улей.
И нужно признать, что люди пока не научились строить долговечные миры людей, пока что у них в окончательном результате получаются только человейники, которые схлопываются.

А то, что складывает кубики нужной гранью – это и есть среда, стихийная или организованная.

Улей – это интегральная величина.
Это значит, что улей создается из всей совокупности элементов насекомых, которые содержатся во всех людях. И естественно, что чем больше таких элементов – тем более улей человеческий будет похож на уровень насекомых. И чем количество людей больше – то тем больше и элементов для улья, тем проще его построить.

Для построения человейника есть дополнительные условия.

Человек – существо сложное.

В результате в человеке конкурируют его же природы, или его же грани. Против здорового человека инсектоид не имеет никаких шансов. Только когда человек оказывается достаточно разрушенным цивилизацией, когда он теряет свою целостность (становится из индивудуума – дивидуумом) и здоровье, только тогда его внутренний инсектоид может быть эффективно запущен на строительство человейника.

Люди создают культуры, культуры развиваются в цивилизации, цивилизации порождают инсектоидов, а инсектоиды вымирают в цивилизациях вместе с собственно цивилизациями.

Конечно, люди не хотят строить человейники; они хотят только сделать свое бытие более конкурентоспособным и, соответственно, эффективным. Они меняют среду для себя, потом себя под среду, а потом запускается инерционный процесс с положительной обратной связью, который остановить невозможно. Потому что согласно правилам системотехники, такие процессы завершаются катастрофой.

• Инсект – это насекомое;
• Инсектоид – это человек;
• Инсектоиды – это не инсекты, не насекомые, это люди; Только это специфичные люди; Их желательно отличать от других людей; Это люди, активированные с иной стороны;
• Инсектоид – это не плюс насекомое, это минус человеческое.

В социальности социальные млекопитающие гораздо ближе к социальным насекомым, чем строящие гнезда шимпанзе – к птицам.
Ближе – более похоже, а значит, более вероятно могут запуститься сходные процессы.

Человек живет в среде, а среда высших хищников – их же социальный мир, их же социальные отношения. У человека есть внутренние структуры. Как только внутренние структуры рушатся – вылезает скотина.
А поддерживать эти структуры – требует больших энергозатрат.
Так, лишившись перманентных усилий, человеческий кубик переворачивается гранью менее затратной.
Давно замечено, что человек растет только под нагрузкой, да.
Но – не под деструктурирующей нагрузкой.

Проблема с человеческой гранью усугубляется тем, что что такое человеческое, точно никто не знает.

Еще момент – любая грань – это рекомбинация, и значит, это не только недостатки, это еще и какие-то достоинства. Возможно, достоинства инсектоидов сомнительны, но они обязаны быть, и в отдельных средах они могут давать своим владельцам преимущества.

Многие инсектоидные технологии просто необходимы и неизбежны. Например, роение как технология создания новых человеческих популяций на смену умирающим старым.

Еще одно сходство человека и насекомого: оба не обладают достаточной целостностью. В том числе человек не обладает целостностью интеллектуальной в результате вариабельности интеллекта, в котором одни детали сделаны из других. Поэтому действительно сложные интеллектуальные задачи может решать только группа людей (интеллект).

Люди действительно живут большими человейниками, которые конкурируют, возникают и исчезают. И в борьбе выигрывают не особи, а группы, которые лучше организованы, которые лучше поддерживают и используют своих интеллектуалов.

Сходства между людьми и насекомыми одновременно являются уязвимостями человеческих систем. Когда такие особенности используются человеческими сообществами, в них проникает нечто насекомое, насекомая суть-природа, и часто она оказывается в больших количествах, чем изначально допускалось. И усиливается процесс насекомизации.


Человек — это животное, которое сошло с ума. Из этого безумия есть два выхода: ему необходимо снова стать животным; или же стать большим, чем человек…
/Карл Густав Юнг/

Путь наверх – это путь структурирования, он тяжел и сложен, он требует постоянных напряжения и работы, он требует преодоления дискомфортов, а не смирения с ними в виде игнорирования их. Поэтому обычно путь лежит к животному. А бежать по этому пути удобнее толпой.

;; Отличия человека и насекомого.

И этим же самым должны отличаться человек и инсектоид.

Инсектоиды – это те люди, кто похожи на насекомых больше, чем на людей, в том числе поведением. И дело здесь скорее не в личностях, хотя личность иногда тоже имеет значение, а в масштабе, с которого на людей смотреть. Насекомые – они социальные в данном контексте. Так что смотреть лучше на социальные системы людей, на системы связей. Деградация на уровень насекомых начинается сверху, на уровень личности она приходит позднее.

У насекомого нет свободы, нет свободной воли. Только программы. Это главное и высшее.
Человек осуществляет выбор и обеспечивает возможности для выбора.
Насекомое – нет.
Человек имеет программы помимо свободной воли, а насекомое – только программы.

Наследование – тоже есть вопрос изначального ограничения свободы наследственными структурами и вопрос изначального программирования на уровне структур. Наследование есть программирование путем наследства-как-кода. Программа наследуется и определяет жизнь. Человек не может добиться чего-то, если общество не предоставило ему пространство со свободой, где можно чего-то добиваться; если это так, что для человека остается тоже только наследование, что есть образ жизни насекомого.

Сочувствие-эмпатия-сострадание: насекомые его лишены.
У насекомых нет морали.
У насекомых нет рефлексии, насекомые не могут обратиться к своему «я», которого у них также нет.

Человек – прогрессирующий, а насекомое – нет. Человек предполагает внутренний рост структурирования, усложнение содержания; насекомое – нет.

Насекомые узкоспециальны, в этой специальности однофункциональны и одномерны, по своей сути являются деталями.

Чем больше структур, тем меньше свобод.
Для поддержания высших свобод нужны сложные структуры. Чем больше структур и меньше свобод, тем больше человейника.
Чтобы перманентно решать это противоречие, нужна многомерность.

;; Отбор и выживание.

С первой частью идеи отбора, с тем, что не приспособленные не приспосабливаются, а вымирают, и приспособленные являются приспособленными от рождения – с трудом, но вроде как разобрались.

Вторая часть сложнее.

Для начала, нужно добавить: «не приспособившиеся» – а УЖЕ приспособленные, давно приспособленные, от рождения.

К чему приспособленный?

К среде. В водной среде будут побеждать водоплавающие. В благородной среде будет побеждать благородный. В мерзкой среде будет побеждать мерзавец.

В этом – система и системность, и закономерность. Случайности случаются, но редко и несистемно.

Среда отбора и участник отбора неразделимы.

Наименее приспособленный к среде – неудачник.

Можно иметь любые достоинства – но достоинства они только на первый, эмоциональный, взгляд. Среда предполагает соответствие себе, и это ее критерий. И эти соответствия она задает, устанавливает как достоинства. И интеллект, и сила могут оказаться не достоинствами, а недостатками, которые будут снижать выживаемость.

«Приспособленный» подразумевает «здесь и сейчас»; никаких «приспособленных вообще» не бывает. А «здесь и сейчас» могут быть короткими, а могут быть долгими.
Человек может быть как угодно хорош по каким-то критериям; но окружающий мир-среда говорит ему: твои достоинства конкретно сейчас не нужны; так что будешь неудачником.

В общем многомерность, множественность функций в сложных системах должна быть достоинством; но постоянно многомерные системы проигрывают одномерным. Зато одномерные быстро гибнут после победы, не вписываясь из-за одномерности в новые условия. И тогда выжившие многомерные снова оказываются победителями; если, конечно, им удается пережить неудачный период.

;; Главное: свобода.

Уровней свободы два:
1. Человек обладает свободой воли – это фундаментальное. Метафизический вопрос свободы, он же религиозный, он же трансцендентальный и т.д.
2. Человек обладает свободой действий – это чисто техническое. У насекомого свободы нет.

Улей для людей кажется формой бытия. Но на самом деле он форма небытия. Это человек видит бытие пчелиного улья. Пчела, даже королева, никакого бытия ни улья, ни себя не видит.

Человек выражает-проявляет себя исключительно путем выбора из вариантов, которые предоставлены ему свободой. Степени свободы могут быть различными; но варианты, где вероятность стремится к нулю, нельзя считать свободными. Их можно отнести к отдельному выбору – самоубийственному. Нет смысла грабить банк, когда один шанс на успех из ста.

Нет выбора – нет проявления человека. Потому что нет возможности для его проявления. Возможности предлагаются свободой выбора.

Нет свободы выбора – нет и возможностей.

Для того, чтобы выбирать между свободами, нужно их понимать, нужно их чувствовать. Чтобы выбирать между деньгами и собственным или чужим деструктурированием, нужно чувствовать это структурирование. Когда структурирование человека не чувствуется, выбор исчезает, он превращается в «деньги против ничего». Это же касается любви, веры, некоторых моральных аспектов, которые также могут в сознании видеться и как ценные структуры, и как ничто.

Смысл выбора – чтобы было, из чего выбирать.

Если человек отрицает свободу воли, считает себя заводным органчиком, то дальше с ним обсуждать нечего, кроме деталей быта.

Человек – кто он?

Человек – это совокупность выборов, которые он делает.

Когда задается вопрос: «Кто этот человек», в ответ перечисляются варианты выбора, какие этот человек совершил. Если в ответ перечисляются наследственные характеристики, то это не жизнь людей, а жизнь насекомых.

Без свободы нельзя даже сказать о том, кто есть конкретный человек.

Человек есть то, что он выбрал.

Человек характеризуется по совершенному им выбору. Если выбор не был сделан, потому что был невозможен, то характеризовать человека нельзя.
Чем больше свобод, тем больше человеческого может быть проявлено-оценено-создано. Тем больше измерений в мире. Тем больше собственно человека, поскольку человек есть то, что он выбрал.

Это к вопросу, зачем нужна свобода и зачем нужно больше свобод.
Например, есть мнение, что мужчины стали отстой.
А почему?
А потому что они ничего не выбирают. А не выбирают потому, что свобод нет.

Насекомое исполняет заложенную в него инструкцию. Свободы у насекомого нет. Самосознания тоже.
Инсектоидные системы помещают человека в скафандр тела, и пытаются запретить человеческие проявления. Так получается человек-никто, потому что только выбор определяет, кто именно есть конкретный человек. При лишении свободы у человека возникает хронический психоз, поскольку человек эволюционно развился как обладающий свободой.

В своем общем функционировании человек отличается от насекомого свободой воли, которую он реализует; в своем профессиональном функционировании человек свободу воли не реализует, и от насекомого качественно не отличается.

За насекомое все выборы сделаны до его рождения. Улей отличается от человеческого общества тем, что в улее нет свободы выбора, и нет даже субъектов, которые эту свободу могут захотеть выразить. В улее нечего выбирать и некому. Накопление структур в человеческом обществе ведет к сокращению и в перспективе к ликвидации свободы, что и превращает получающееся в результате пост-общество в улей.

Разница оказывается в том, что в каждом насекомом будет сидеть человек, субъект, лишенный возможности что-то сделать.

Единственное, что разрешено насекомому – это потребление. У насекомых – только еды, у насекомых людей – еды, еще и вещей, услуг и других людей. Потребление происходит из аналогов пищевых предпочтений на эволюционном уровне обезьян. Когда нет выбора, то и это иногда считается за выбор. Но как и все искусственное, такая система очень ограниченна по времени жизнеспособности.

Почему происходит фундаментальное тяготение к насекомости со старением систем?

Потому что чем дольше живет система, тем больше культурной инерции она накапливает; а чем больше инерции, тем больше у нее накапливается структур; и чем больше структур, тем меньше свобод; и чем меньше свобод и больше структур, тем ближе к насекомым.


Свобода и человек – взаимоисключающие понятия.
Первая негуманоидная цивилизация Земли.

Инсектоцивилизации:1 Первое животное царство?

Среди животных царств существовавших на Земле первым считается царство насекомых. Ни в малейшей степени не оспаривая этот факт, должен сказать, что насекомые пришли как хищники на уже занятую Землю.
После расшифровки генома человека, началось сравнение с геном других животных. Вместе с изменяемыми частями генома, по которым можно составить родственные отношения между видами, родами, классами существует не изменяемая часть генома, почти одинаковая у человека, слона, ящерицы, насекомых и даже растений. С этого сделан правильный вывод об общности происхождения жизни на Земле. Но можно сделать и дополнительный вывод о принципиальной возможности развития любого животного царства, если оно не отрицается и не искажается следующим царством, имеющим существенное преимущество, возникшим в результате эволюции.
Попробуем представить неискаженную эволюцию фотосинтезирущих организмов до прихода насекомых и те условия в которых они начали распространяться.
Земля имела очень мало почв пригодных для удовлетворения всех потребностей по элементной базе. Органических почв не было вообще. Лучшими были вулканический пепел и пемза, но часто оставались сухими и лишь в излучинах рек скапливались увлажненные наносные почвы освоенные бактериями и сине-зелеными.
Это был первый плацдарм освоенный фотосинтезирущей жизнью на суше. Дальнейшее освоение суши потребовало больших эволюционных изменений. Появились псевдо животные: псевдотравоядные, псевдохищники и укоренившиеся.
Псевдотравоядные, потому что никакой травой они не питались. В нашем понимании это были деревья вывернутые на изнанку, поглощающие минералы, воду и некоторые нефтебитумные углеводы и органические вещества простейших. Этим, создавая внутри себя приемлемую для усвоения почву, пуская в псевдожелудок псевдокорни, что очень удобно.
Псевдохищники это одно из двух эволюционных ответвлений паразитов. Первые, тоже освоили фотосинтез, но дополнительные органические вещества получали присосавшись к другому псевдоживотному, куснув кого ни будь, подобрав листья упавшие с крон или просто поев травки. Так что хищники они очень условные.  Внешне они выглядели вполне животноподобными,  но обязательно имели великолепную гриву-крону, реже лист-гребень.
Вторая ветвь, паразиты – симбиоты, фотосинтезом овладевать не стала и жила за счет разложения органических остатков, выполняя важную роль в биосфере. Именно эта ветвь полуживотных, полурастений не сильно изменившись, благополучно дожила до наших дней.  Люди редко видят собственно тело полуживотного, обычно полностью зарытое в органические остатки, за то плодовые тела знают все и каждый, это привычные всем грибы.
Насекомые появились из эволюционно изменившихся червей. Начальным питанием для них были сине-зеленые, простейшие водоросли, примитивные наземные растения. Особой угрозы для растительной фауны они тогда не представляли, хотя и подхватить их в крону, так же приятно как и вши для собаки. Но шло время, размеры насекомых увеличились, появились первые летуны и оказалось, что у этих хищников явные преимущества. Ходячим растениям приходилось периодически превращаться в самые настоящие неподвижные растения, либо очень медленно движущееся объекты, что бы не нарушать процесс фотосинтеза в гриве – кроне.
У насекомых такой потребности не было и самое главное они явно опережали животных-растений в эволюционной гонке. Какими бы ядовитым, шипастым они не становились это не спасало их от объедания.  Растительная фауна постепенно начала исчезать, а вслед за фотосинтезирущими животными и те, кто на них паразитировал. При явном преимуществе хищников над жертвой, их отношения не могли сводиться к формуле – ты стой, а я тебя есть буду.
Это очень важный период в развитии жизни на Земле, хотя при взгляде из космоса никто бы не сказал есть ли там жизнь, а тем более, что планета зеленая.
В эти как минимум 10 мил. лет решался не вопрос жизни на суше или судьба растений, а по какому пути пойдет развитие – естественному или альтернативному.
Предтечей насекомых мог спасти только разум. Обстоятельства диктовали жесткие условия в изменении поведения ради выживания. Это освоение сложных форм поведения, близких к разумным и жесткое подчинение и неукоснительное соблюдение выбранной роли в любой момент жизни и в последующих поколениях. Быстрое отсечение вредных изменений в поведении и закрепление целесообразных.
Именно в это время закладывались основы будущей инсектоцивилизации.
Эволюционный эксперимент на обоюдное выживание длился долго. Его жертвами кто раньше, кто позже стала вся движущаяся растительная фауна. Остались только укоренившиеся. Вокруг них сложилась целая система насекомых охранителей, опылителей, высевателей, создателей почв, но и здесь контроль шел только со стороны насекомых и любые фарс-мажорные обстоятельства, как то стихийные бедствия, изменения погоды или климата могли нарушить налаженную систему, а личинки, они из принципа себя контролировать не могут и запросто обгладывают листья так что только голые ветки остаются. Все было бы так же неустойчиво если бы не произошел ВЕЛИКИЙ СЛОМ.
В наследство от животных – растений, укоренившиеся получили нормальный активный иммунитет. Для движущихся он был защитой от проникновения простейших в многочисленные раны и царапины, так же как и у современных животных. У укоренившихся первоначально был защитой от инфекций на многочисленных челюстях и жвалах его объедателей. И почему то чем лучше работал иммунитет, тем чаще растение подвергалось объеданию.
Слом это появление растений без активного иммунитета, без кругооборота крови и питательных веществ, без клеток присущих животным. Упрощенный иммунитет, это, как не странно, стало лучшей защитой и контролем над объедателями. Развесистость кроны и сучьев тоже стало защитой. Заболевала только часть ветвей и листьев. На таких ветках насекомые старались не кормиться и яичек не откладывать. Но вот описание:
"В иные годы в громадных количествах появляются прожорливые личинки вредителей садов и лесов. Неутомимо работая жевательным аппаратом, они прогрызают сочную мякоть плодов, а от листьев оставляют только прожилки. Но вдруг разжиревшие личинки начинают терять подвижность, аппетит, слабеют и массами падают с деревьев на землю. Неожиданно их (почти всех сразу) поражает какая-то общая болезнь, обусловленная вмешательством микробов". В этом случае решающую роль играют особенности иммунной системы насекомых, которая проще, чем у позвоночных. Когда поедается большое количество зараженного растительного материала, фагоцитарная иммунная система просто не в состоянии справиться с нагрузкой. Им не нужна более сложная, так как для выживания системы растения – насекомые ее было вполне достаточно.
Наконец то судьба растений стала не зависима от объедателей. Инфекционная обратная связь открыла путь к бесконечным эволюционным изменениям растений. Началась новое завоевание Земли фотосинтезирующей жизнью, но оно совсем не было похоже на прежнее. Теперь освоение шло совместно и насекомые чаще впереди. Некоторые из них сделали яко бы обратную эволюцию и превратились в земляных червей облагораживающих почву и прокладывающих пути для корней.
Инфекционная обратная связь действенна и для современных травоядных. В некоторых случаях человек выбивал хищников, за этим следовал рост популяции травоядных, а затем при первых признаках голода резкое падение численности, хотя зелени еще много. Второй факт – это то, что травоядные никогда не уничтожают те растения, которыми питаются, иначе было бы невозможно существование узкоспециализированных травоядных животных. Например, жираф, специализирующийся на поедании зонтичной акации.
Единственное отличие, отбор сделал так, что заболевшие части растения своим внешним видом предупреждают травоядных – не ешь. Это может быть запах у корней, некрозы веток, мозаичность и курчавость листьев.
Возникает очень много вопросов, об иммунитете, об разуме растений, о насекомых вредителей сельского хозяйства, о растениях – хищниках, что не всегда укладывается в идеальную схему. Но надо лишь помнить, что невозможно писать эволюцию растений без насекомых и насекомых без растений. именно их союз создал фундамент для расцвета последующих четырех животных царств и развития в каждой множества цивилизаций. А так же самую удивительную, не на кого в последующем не похожую, плоть от плоти, кровь от крови, наиболее долго существовавшую, инсектоцивилизацию индивидуально бессмертных.