Роман Переплёт т. 3, ч. 1, гл. 19

Уже на другой день Даша подкараулила Тверского, когда он поднимался по лестнице на второй этаж. Она дождалась, когда двое шпынявших друг друга первоклашек скроются из виду, и только после этого шагнула к нему . 
- Вот, - сказала она, подавая ему небольшой свёрток. - Тут у меня пока только десять рассказиков. А с другими мне бы ещё хотелось немного поработать. Только, Сергей Петрович, я ведь пока только учусь…
- Хорошо, хорошо,  - улыбнулся он, пряча свёрток к себе в портфель, - я понимаю и постараюсь не слишком сильно к тебе придираться. 
После этого они разошлись каждый в свою сторону. Даша спустилась вниз, а Тверской, поднявшись на второй этаж, направился в учительскую. 
Сверток он принёс домой и тем же вечером, наскоро что-то перехватив, устроился в своём любимом кресле. Рукописи были завернуты в газету и обвязаны белыми нитками.
Всего рассказов, как Даша и предупреждала, насчитывалось ровно десять. Девять из них оказались довольно короткими. Каждый из них уместился страницах на пяти. Но зато десятый растянулся страниц на двенадцать и выглядел довольно внушительно.
Если говорить в целом, то коротенькие рассказы его не слишком впечатлили, хотя и были написаны довольно бойким и живым языком. Скорее это были даже не рассказы, а своего рода эссе, в которых Даша описывала посещения живописных местечек, а заодно и делилась своими впечатления. В общем, ничего особенного. Хотя и в них уже угадывались и цепкий глаз, и композиционное чутьё, и вкус, и довольно богатый словарный запас. Особенно же ей удавались портреты встречавшихся на пути людей. Самое поразительное, что ей удавалось всего какими-нибудь двумя-тремя штришками довольно убедительно и выпукло изобразить не только их внешность, но и типические чёрточки их характеров. Что уже само по себе говорило о многом. Собственно, это было первое, что приятно удивило Тверского.
И, тем не менее, он вынужден был отметить, что всё это пока далеко не та литература, которая бы могла его всерьёз заинтересовать. Хотя парочку раз в нём всё же промелькнуло что-то похожее на зависть. Это, когда приходилось признать, что ему самому пока что не удаётся с такой же лёгкостью и так же естественно строить фразы, не перегружая их разного рода вводными. А причина состояла в том, что над ним, в отличие от Даши, всё ещё давлело существенное влияние русских классиков, и в особенности Гоголя и Достоевского, произведениям которых он по-прежнему зачитывался.
И всё же, как было уже сказано, по-настоящему его заинтересовал лишь последний рассказ. Он тоже был написан от руки и растянулся страниц этак на двенадцать. Это была романтическая история о парне с девушкой, которые познакомились во время экскурсии по Ялте.
Нет смысла пересказывать его сюжет, тем более, что, в сущности, он был довольно банален. И всё же Тверскому он понравился. Причём не столько даже своим содержанием, - хотя в нём попадались довольно интригующие повороты, - сколько самой манерой её, удивительной свежестью восприятия ею окружающего мира.
Даше каким-то чудом удалось добиться, чтобы даже самая, казалось бы, бесхитростная фабула, в её исполнении создавала особую какую-то атмосферу, которая  делала наиболее зримой и ощутимой всю свежесть, неискушённость и трогательную искренность отношений героев рассказа, а их самих - очень обаятельными и узнаваемыми. 
Читая его, Тверской невольно вспоминал себя в свои юные годы.  В те самые, когда он, застенчивый и угловатый паренёк, мучительно стеснявшийся своих потайных мыслей и желаний, млел и терялся даже при малейшем  его приближении к девушке.
В ту пору, начитавшись романтических историй, он почти боготворил молодых женщин, а ещё больше - юных девушек, рисуя их чуть ли не ангелами в своём воображении, существами хрупкими, нежными и почти неземными. Тогда он был готов вступиться за каждую из них, пусть даже и с риском для собственной жизни. А все его тогдашние влюблённости носили исключительно платонический характер и ни в коей мере не осквернялись даже отдалённым подобием вожделения. 
Поэтому не удивительно, что этот Дашин рассказ заставил его ещё раз пережить, прочувствовать самые сокровенный его тогдашние чувства и настроения.
Он также вспомнил, как лет в пятнадцать влюбился в одну, как ему казалось, невероятно красивую девочку. Она жила в соседнем многоквартирном доме. В ту пору ей было лет шестнадцать или около того. Самое же удивительное состояло в том, что до того, как в неё влюбиться, он её видел множество раз, проходившей через их двор к автобусной остановке. Тогда она казалась ему совершенно обыкновенной и нисколько даже не привлекательной. Как вдруг однажды, увидев её снова, он словно оцепенел. Она  вдруг показалась ему какой-то просто немыслимой красавицей. Это было чистое, невинное чувство.
Под впечатлением, он тогда же в её честь нарифмовал парочку смешных, но очень трогательных стишков, где изобразил её лучезарным ангелом, сошедшим с небес и осветившим собою всё окружающее пространство. Кстати, эти самые стишки у него хранились в альбоме почти до самой армии, но потом вдруг куда-то задевались.
Но ещё раньше куда-то уехала та самая девушка. Он так и не узнал ни её имени, ни фамилии, не говоря уж о том, чтобы с ней познакомиться. Впрочем, ему было вполне достаточно любить её лишь на расстоянии. Может, ещё и поэтому её образ надолго сохранился в его памяти, олицетворяя собой романтического идеал любимой, или чем-то вроде воплощённой мечты, к которой в ту пору стремилась его душа.
В дальнейшем же он ещё долго, встречаясь с другими девушками, мысленно сравнивал их с той, которую сам же себе и придумал, в надежде встретить другую такую же. Однако, как правило, разочаровывался. Ни одна из тех, с кем он так или иначе знакомился, не шла ни в какое сравнение с той самой воплощённой его мечтой. И это было основным поводом для расставаний. Просто ему не хотелось зря обнадёживать девушек, чтобы потом мучиться, объясняя, почему они всё-таки должны расстаться.   
Вероятно, это и повлияло на то, что он почти до самого конца третьего курса всё так и оставался девственником, в отличие от своих шумных, бесшабашных сверстников. И поэтому он долго избегал выпивок, шумных компаний, а также всячески уклонялся  от лёгких ни к чему не обязывающих отношений с женщинами и девушками.
Разумеется, над ним даже посмеивались, его наиболее искушённые приятели, а то как бы и выставляли его напоказ. Как некое экзотическое существо. И это притом, что в общем и целом все его уважали. Причём не только за характер и крепкие кулаки, но и за ум, за начитанность и широкий кругозор.
Правда, в дальнейшем девушкам, опять же, при активном посредничестве его приятелей, всё же удалось, наконец, расшатать его устои. Что, собственно, стало возможным лишь после того, как она дал слабинку по части алкоголя.



И вот, как-то однажды, после очередной студенческой пирушки, куда его заманили почти обманом, он очнулся у себя дома в объятиях какой-то пышнотелой брюнетки. Ну, а та времени даром не теряла, и как только он очнулся, немедленно взяла его в оборот. Да ещё и с таким энтузиазмом, что уже вскоре все мосты, можно сказать, были сожжены. Тогда-то он и распростился со своей невинностью, как, впрочем, и с романтическими бреднями. Хотя это произошло и не так, чтобы сразу.
Так или иначе, но однажды сорвавшись, что называется, с цепи, он очень быстро стал набирать обороты. И в итоге, не прошло и года, как он своими амурными похождениями и успехом у женщин переплюнул даже самых отъявленных сердцеедов на курсе. Чем внёс даже некоторое замешательство в ряды своих сверстников.
А тут ещё вдруг обнаружилось, что не только молодые девушки, но даже и женщины постарше, охотно идут у него на поводу, находя его потрясающим любовником, да ещё и жутко темпераментным и ненасытным.
Так что ему даже не приходилось особо утруждать себя разного рода докучными ухаживаниями. И знакомиться у него получалось легко и непринуждённо. На зависть даже тем, кто, казалось бы, ещё недавно потешался над его юношеской невинностью. Наличие же у него собственной квартиры делало его в глазах жаждущих приключения ещё более привлекательным.
И, тем не менее, даже имея столь широкий успех у женщин, он нет-нет, да и впадал в этакую грустную задумчивость, с нежностью и ностальгией вспоминая своё невинное, совсем ещё недавнее прошлое. И на этой почве дня на два, а то и на три, как бы даже выпадал из жизни компании. В такие дни он никого не хотел видеть, не отвечал на звонки, а когда к нему приходили, просто не открывал дверь, сколько бы в неё не долбились.
Много с той поры воды утекло. Много всего произошло и также много было всего передумано и перечувствовано, включая сюда и историю с Раисой.    
И вдруг этот Дашин рассказ. В нём он уловил дыхание той давней, почти забытой юношеской наивности и чистоты, с их застенчивой недосказанностью и милым простодушием устремлений. Может ещё и поэтому его настолько покорил этот рассказ.
А, кроме того, в нём ни на гран не ощущалось ни ханжества, ни напускной высокопарности, ни, уж тем более, желания автора как-то оригинально выказать себя, произвести выгодное о себе впечатление. Напротив, во всё время, пока Тверской его читал, у него сохранялось ощущение самой безыскусной и какой-то даже завораживающей искренности. Даша писала, как дышала, ничуть даже не заботясь ни о себе, ни о вкусах и пристрастиях своих будущих читателей…


Продолжение: