Маршрут

 Гром Средияснович Небов вышел из дома в то утро в состоянии, которое трудно описать иначе как окрылённостью. Он нёс алые розы — девять штук, завёрнутых в шелестящую бумагу — и коробку конфет «Вечерний Асгард» с золотым тиснением на крышке. Шёл к девушке по имени Гроза Вначалемаева. Имена их рифмовались, как рифмуется всё в начале любви — ещё до того, как жизнь начинает вносить в неё свои правки.
 До её дома было далеко. На остановке Гром подождал несколько минут в обществе бабулек с авоськами и пары мужчин в потёртых куртках — все они стояли неподвижно и молча, глядя куда-то мимо него, как будто смотрели на что-то, чего он не видел. Потом пришёл трамвай.
 Двери разошлись с низким железным стоном — широко, как разевает пасть что-то очень голодное и очень терпеливое. Гром вошёл вместе с толпой, неся цветы чуть перед собой, как факел. Никто на него не посмотрел.
 Он споткнулся через три шага от входа. Розы полетели вперёд. Коробка с «Вечерним Асгардом» — вправо и вниз. Сам Гром грянулся об пол и уткнулся носом в чей-то ботинок. Он попробовал встать — острый каблук прибил его ладонь к полу с такой точностью, словно это было запланировано заранее. Гром вскрикнул, или только собирался вскрикнуть, когда тяжёлый ботинок задел его висок. Темнота накатила мягко, почти ласково.

Трамвай тронулся.
* * *
 Очнувшись, он не сразу понял, что изменилось. Потом понял: тишина. Не полная — колёса скрежетали, вагон покачивался — но человеческих звуков не было. Никто не кашлял, не переговаривался, не шуршал пакетами. Пассажиры стояли и сидели в совершенной тишине, глядя прямо перед собой. Лиц Гром не видел — только спины, бока, затылки. Все они были какими-то... смазанными. Как будто их рисовали наспех, не прорабатывая детали, потому что детали для них были уже не нужны.
 Он попробовал позвать на помощь. Никто не повернулся. Никто не наступил на него специально — просто ходили, и он оказывался у них под ногами, как оказывается под ногами всё, что имело несчастье упасть. Кто-то поставил рядом тяжёлую сумку — сквозь прохудившееся дно на пол медленно стекало что-то холодное и тухлое. Гром попытался отодвинуться. Не вышло.
 Силы уходили. Вместе с ними уходило что-то ещё — труднее поддающееся описанию. Очертания собственного тела становились всё менее убедительными. Он был ещё здесь — но уже еле-еле.
 А вот остальные — те, что ходили по нему, — были здесь прочно, основательно, как бывают прочны вещи, которым уже нечего терять. Они давно разобрались с тем, что так пугало Грома. Они уже всё решили.
* * *
 Трамвай шёл долго. Дольше, чем мог бы идти любой городской маршрут. За окнами сумерки сгустились во что-то плотное и горячее — не ночь, нет, скорее воздух над асфальтом в самый жаркий полдень, только без солнца. Город снаружи плавился, оседал, дышал как что-то живое и нездоровое.
 На конечной двери открылись снова — той же медленной, сытой пастью. Последние пассажиры вышли в это марево один за другим, без спешки, без оглядки, как выходят туда, откуда не ждут ничего нового. Горячий воздух принял их и сомкнулся за ними.

В салоне остались двое.

 Водитель — Гром заметил его только сейчас — сидел на своём месте неподвижно. Длинные руки лежали на руле. Лица в зеркале видно не было — только глаза, тёмные, как стоячая вода, смотревшие в никуда с выражением абсолютного профессионального безразличия человека, который возит один и тот же груз уже очень, очень долго.
 И кондукторша. Она шла от головы вагона к хвосту медленно, как движется всё неизбежное — без спешки, без сомнений. Древняя, тощая, с билетной катушкой на поясе. Она прошла мимо пустых сидений, мимо поручней, мимо окон, за которыми медленно догорало всё, чему было положено догореть. И остановилась.
 На полу лежала куртка. Она подняла её двумя пальцами — равнодушно, как поднимают вещи, которые уже никому не нужны. Под курткой было пятно. Красное, небольшое — меньше, чем можно было ожидать от человека, который ещё утром нёс кому-то цветы.
 Кондукторша посмотрела на него секунду.
Потом пошла за ведром.

  Эпилог

 Гроза Вначалемаева прождала до вечера. Сначала у окна, потом на кухне, потом снова у окна. Телефон молчал. Она написала три сообщения и удалила все три — не отправив. Потом накинула лёгкую куртку и вышла на улицу: просто так, просто пройтись, просто потому что ждать внутри стало невыносимо.
 Трамвай она не слышала. Он шёл почти бесшумно — возвращался с конечной порожним, торопился, как торопится всё, выполнившее своё дело.
 В себя Гроза пришла уже там, где нет ни трамваев, ни остановок, ни душного городского воздуха, пахнущего асфальтом и чужой усталостью. Там было светло и тихо — той особенной тишиной, в которой ничего не тлеет и ничего не тянет вниз.

 Он стоял и ждал её.

Немного растрёпанный, с разбитым виском и виноватой улыбкой человека, который опоздал на свидание по независящим от него обстоятельствам. В одной руке — семь алых роз, чуть помятых, но всё ещё живых. В другой — коробка конфет «Вечерний Асгард» с золотым тиснением на крышке.

 Гром протянул ей цветы.

Мечты сбываются. Иногда для этого нужно подняться чуть выше — над городом, над трамваями, над всем, что пахнет тлением и топчется по живому.