Иранский синдром

Иранский синдром в архитектуре технологического хаоса. 
Или почему война вокруг Ирана может оказаться лишь элементом более крупной геополитической конструкции…
История редко предупреждает заранее. Она не рассылает приглашений и не объявляет расписание будущих катастроф. Обычно всё начинается почти незаметно: один удар, одно заявление, одна операция, один кризис. Политики спорят, эксперты спорят, телевидение спорит. Одни говорят о безопасности, другие о международном праве, третьи о справедливом возмездии. Но проходит немного времени и вдруг становится видно, что события начинают складываться в странный узор одного большого пазла. Слишком много совпадений, слишком много синхронных вспышек и слишком много регионов, которые внезапно начинают гореть одновременно. И вот тогда у внимательного наблюдателя возникает неприятное чувство, что мы имеем дело уже не с цепочкой случайностей, а имеем дело с некой технологией. И именно с этого момента становится важно задать простой вопрос, а что, если война вокруг Ирана — это вовсе не война вокруг только одного Ирана? Поскольку, как мы уже с вами знаем, история не приходит в мир с фанфарами. Она не стучит в дверь сапогом, не поднимает флаг, не объявляет себя торжественным голосом диктора. Иногда история приходит иначе — через цепочку событий, которые по отдельности ещё можно списать на случайность, на региональную вспышку, на старую вражду, на привычную ближневосточную турбулентность. Но однажды количество этих “случайностей” становится таким, что они начинают складываться в систему. И тогда уже приходится признать неприятную вещь, что перед нами не просто очередной кризис, а перед нами уже новая технология. И вот именно в таком моменте мы с вами сейчас и находимся. Потому что если смотреть на происходящее вокруг Ирана в лоб, то можно увидеть привычную картинку: удары, ответные удары, взаимные обвинения, заявления о праве на самооборону, разговоры о ракетах, ядерной программе, смене режима и международной безопасности. Всё это уже было и всё это давно уже так же стало частью новостного фона. Но проблема в том, что новости почти всегда показывают дым, а не механизм, который этот дым производит. Хотя сам механизм, похоже, куда шире, чем нам бы этого хотелось. Слишком уж много нитей тянется в разные стороны. Слишком уж синхронно начинают полыхать регионы, которые вроде бы не обязаны полыхать одновременно. Слишком уж быстро за военной операцией против Ирана начинает проступать совершенно другой рисунок — рисунок большой стратегической игры, где сам Иран лишь один из узлов, а не единственная цель. Вот в этом и заключается, возможно главное, то что многие до сих пор не хотят признать, а это тот факт, что война вокруг Ирана — это уже давно не только про Иран. Это про коммуникации. Про маршруты. Про контроль. Про право решать, каким путём будут идти товары, энергия, страховые потоки, деньги, логистика и, в конечном счёте, сама архитектура мирового влияния. Потому что хочешь ты того или нет, но мир устроен жёстко. Кто контролирует коммуникации, тот рано или поздно начинает претендовать на контроль над историей. И именно поэтому борьба сегодня идёт не только за территории, но и за логистические коридоры. Не только за союзников, но и за направления движения. Не только за армию, но и за маршрут танкера, железной дороги, газопровода и контейнерного потока. И вот когда Россия, Китай, Иран, Индия и другие игроки начинают всё активнее смотреть на континентальные маршруты, на сухопутные связки, на альтернативу морской системе, контролируемой западным миром, тогда ответом становится не спор и не конкуренция в чистом виде. Ответом становится хаос. Не просто война, не просто операция и не просто наказание непокорного режима. А именно хаотизация пространства. Причём хаотизация не точечная, а поясная. Так, чтобы дрожало сразу несколько направлений. Так, чтобы ни одна сухопутная альтернатива не чувствовала себя безопасной. Так, чтобы от Ближнего Востока до Южной Азии всё находилось в режиме нервного ожидания, перебоев, нестабильности и постоянного риска. И тогда становится понятнее, почему почти одновременно в одном уравнении начинают всплывать Иран, Афганистан, Пакистан, белуджи, курды, Кашмир, Бангладеш, Мьянма, даже Африка и Гибралтар. На первый взгляд это разные сюжеты. На самом деле это может быть один и тот же геополитический язык — язык давления на сухопутный пояс. Вот почему так важно не зацикливаться только на фигуре Трампа, как бы ни хотелось многим свести всё к его темпераменту, к его экспрессии, к его личной театральности. Хотя, что тут скажешь, если он действительно играет свою роль очень даже ярко. И да действительно, он очень любит эпатажно производить эффект человека, который то ли импровизирует, то ли действует на грани скандала, то ли сам до конца не знает, куда идёт. Но история больших держав редко зависит от одного характера. За любым ярким лидером стоят интересы капиталов. За любым резким жестом стоят группы капиталистов. А за любым “безумным” решением стоят очень рациональные расчёты тех, кто боится потерять главное — доминирование. И вот это, пожалуй, самое важное слово во всей этой истории: страх потери доминирования. Потому что на прорыв идут не от хорошей жизни. На прорыв идут тогда, когда чувствуют, что прежний порядок начинает ускользать. Когда прежние рычаги перестают гарантировать прежний результат. Когда морская логика мира сталкивается с континентальной альтернативой. Когда старый хозяин пространства вдруг ощущает, что пространство больше не хочет быть только его. Именно тогда начинается то, что потом в учебниках называют “обострением”, “перестройкой системы”, “новым этапом борьбы за сферы влияния”. Но в реальном  времени всё выглядит грубее, грязнее и страшнее. В реальном времени это выглядит как кровь, удары по больницам, гибель детей, разбитые города, растерянные союзники и целые народы, превращённые в расходный материал чужой стратегии. Да, именно так. Расходный материал. Потому что если смотреть на эту картину без иллюзий, то становится заметно, что в этой логике используются все. Иран, Израиль, Монархии Залива, Американское общество, а так же и Европейские союзники. Все становятся элементами игры одной большой геополитики, где кто-то истерично пытается удержать глобальную власть. Вот почему разговоры о том, что “хвост виляет собакой”, выглядят слишком удобным упрощением. Слишком уж легко в эту версию хочется поверить: мол, это всё Израиль втянул Америку, это всё локальная эмоция, это всё региональная мстительность. Но слишком уж многое в этой операции указывает на глубину предварительного расчёта. Слишком много вторичных процессов оказались включены почти синхронно. Как и слишком широким оказался сам замах. А когда замах слишком широк, это уже не импровизация. Это схема. Схема, в которой хаос оказывается не побочным эффектом, а инструментом. Не ошибкой, а методом. И уж точно не трагической случайностью, а технологией управления пространством через его расшатывание. И в этой логике очень многое в нашем пазле вдруг встаёт на место. Становится понятнее, почему выгодно, чтобы Иран ответил яростно. Почему выгодно, чтобы арабский мир нервничал. Почему выгодно, чтобы Европа получала скачок цен на газ и страховой шок. Почему выгодно, чтобы Азия чувствовала нестабильность ближневосточной энергии. Почему выгодно, чтобы сухопутные коридоры обрастали очагами риска. И тогда уже нельзя смотреть на происходящее только как на региональную “ближневосточную войну”. Потому что это не просто война за объект. Это война за принцип. За принцип будущего мироустройства. Один принцип говорит, что мир должен оставаться под контролем морской силы, финансовых центров, страховых сетей, старых узлов влияния. А другой принцип говорит, что мир будет искать обходные пути, альтернативные связки, континентальные артерии, новые центры тяжести. И вот между этими двумя принципами сейчас и трещит пространство. Поэтому очень ошибаются именно те, кто думает, будто всё происходящее однозначно выгодно России. Это слишком примитивная арифметика. Мол, цены на энергоносители подрастут — значит Москве хорошо. В реальности всё куда сложнее. Потому что в эпоху хаоса дорожает не только нефть, дорожает сама неопределённость. А неопределённость — это всегда удар и по логистике, и по планированию, и по устойчивости контрактов, и по возможностям нормального долгосрочного манёвра. Большая геополитика вообще редко укладывается в формулу “кому сейчас выгоднее цена барреля”. Потому что вопрос не в сегодняшнем барреле. Вопрос в том, кто завтра будет задавать правила движения всего каравана. И вот тут мы снова возвращаемся к главной мысли: Иран — это не только цель. Иран — это некий замковый или краеугольный камень. Один из тех узлов, через которые проходят слишком многие будущие линии силы. Именно поэтому вокруг него и разыгрывается такая ожесточённая партия. Не потому, что кто-то внезапно вспомнил о демократии. Не потому, что кого-то действительно мучают моральные терзания по поводу ракет. Не потому, что мир вдруг проснулся в заботе о правах человека. Нет. Потому что через Иран проходит нерв большого пространства. А кто хочет властвовать над пространством, тот всегда приходит сначала к его нервам. Отсюда и эта лихорадочная широта замысла. И давление на Залив. И попытки качнуть Пакистан и Афганистан. И игра вокруг Кашмира. И тревожные сигналы в сторону Мьянмы и Бангладеш. И шевеление там, где проходит путь к Китаю. И даже тени африканских сюжетов, которые многим пока кажутся далёкими. На самом деле далёкого становится всё меньше. Мир слишком сжался. Любой пролив теперь ближе, чем кажется. Любой пожар теперь быстрее передаётся по экономической цепочке, чем по телевизору. Любой конфликт теперь звучит не только взрывом, но и биржевым тикером, страховым коэффициентом, маршрутом поставки и логистическим сбоем. Поэтому, когда на экране спорят о том, кто прав, кто виноват, кто первый ударил, кто превысил, кто ответил, кто нарушил, полезно иногда отойти от экрана на шаг назад и задать себе другой вопрос, а что здесь пытаются перестроить на самом деле? И тогда картина становится намного холоднее и намного страшнее. Потому что речь, похоже, уже давно идёт не о наказании одной страны. Речь идёт о переделке целого пояса нестабильности так, чтобы через него невозможно было спокойно строить альтернативный мир. И если это так, то спокойных времён действительно ждать не приходится. Даже если нынешний эпизод когда-то формально закончится. Даже если стороны на время замрут. Даже если кто-то объявит о победе. Даже если дипломаты снова начнут улыбаться на камеру. Большой процесс на этом не остановится. Потому что, как только хаос становится инструментом, он перестаёт быть эпизодом. Он становится методом ведения политики. А это уже совсем другая эпоха. Эпоха, в которой старый порядок ещё слишком силён, чтобы уйти молча, но уже слишком слаб, чтобы удерживать мир без разрушения. Эпоха, в которой кто-то по-прежнему говорит о величии Америки, а на деле речь идёт не о благополучии американцев, а о власти над миром. Эпоха, в которой империи всё ещё пытаются выиграть время, не замечая, что иногда проигрывают не битву, а сам момент истории. И, пожалуй, именно это сегодня стоит помнить прежде всего. Не каждая большая война начинается с марша. Некоторые начинаются с дестабилизации логистических коридоров. Не каждая империя падает от удара. Некоторые начинают падать в тот момент, когда ради сохранения власти над миром уже готовы поджечь слишком многое сразу. А когда поджигают слишком многое сразу, пламя перестаёт слушаться поджигателя. И вот тогда история действительно перестаёт быть теорией. Она становится судьбой.  А История любит также и иронию. И ирония в данном контексте заключается именно в том, что Империи почти всегда уверены, что именно они управляют хаосом и что хаос — это инструмент их манипуляций. И, что достаточно, только правильно нажать несколько рычагов влияния, расшатать пару регионов, направить пару конфликтов и геополитическое пространство снова станет послушным. Но у хаоса есть одна неприятная особенность. Он почти никогда не остаётся управляемым долго. Можно спровоцировать пожар. Можно поджечь несколько сухих веток. Можно даже поджечь целый лес, рассчитывая, что огонь пойдёт в нужную сторону. Но ветер перемен у истории всегда свой. И именно поэтому все великие империи прошлого рано или поздно сталкивались с одной и той же проблемой: мир, который они пытались удержать силой, начинал распадаться быстрее, чем они успевали его контролировать. Сегодня мы снова стоим у похожей черты. Где-то в штабах рисуют карты. Где-то рассчитывают коридоры. Где-то уверены, что хаос — это всего лишь инструмент геополитики. Но история слишком много раз показывала одну и ту же закономерность. Тот, кто начинает управлять хаосом, почти всегда уверен, что держит его в руках. А потом вдруг обнаруживает, что хаос уже держит его самого, но уже за причинное место. И вот тогда начинается совсем другая история. И возможно именно поэтому сегодняшняя война вокруг Ирана — это не просто конфликт, а симптом гораздо более крупного явления. Того самого иранского синдрома в архитектуре технологического хаоса о котором идет речь...