Casus Belli

   На протяжении последних двадцати лет израильские политики регулярно предупреждали о скором появлении у Ирана ядерного оружия. Эти заявления звучали в разные годы и от разных политиков:
В 2005 году премьер-министр Ариэль Шарон заявил, что Иран может создать ядерное оружие в течение одного-двух лет.
В 2009 году Биньямин Нетаньяху предупреждал, что Иран может обзавестись ядерной бомбой уже к 2010 году.
В 2012 году на Генеральной Ассамблее ООН Нетаньяху заявил, что Иран может получить ядерное оружие уже к середине 2013 года.
В 2013 году подобные заявления повторялись снова — говорилось, что Иран способен создать ядерное оружие в течение года.
В 2018 году снова звучало предупреждение, что Иран находится всего в нескольких месяцах или годе от создания бомбы.
А в 2024 году Авигдор Либерман заявил, что Израиль находится на пороге нового Холокоста из-за планов Ирана обзавестись ядерным оружием.
И подобные заявления звучат уже более двух десятилетий. При этом почти не упоминается ещё один не маловажный факт:
В 2003 году верховный лидер Ирана Ali Khamenei издал религиозный указ — фетву, запрещающую разработку, хранение и использование ядерного оружия. Этот религиозный запрет и стал в последствие частью официальной позиции Ирана на международной арене. Согласно которой его ядерная программа носит исключительно мирный характер.
И несомненно можно спорить сколько угодно о том, насколько эта позиция искренняя и реальная. Но сам факт существования такой фетвы почти никогда не упоминается в политической риторике. А между тем именно риторика часто становится первым этапом любой большой войны. Потому что современные войны почти никогда не начинаются с ракет. Они начинаются со слов.
Иногда, чтобы понять большую геополитику, вовсе не обязательно читать толстые доклады аналитических центров и слушать бесконечные выступления экспертов в телевизионных студиях. Иногда достаточно открыть самый обычный калькулятор и задать себе один простой вопрос, а кто на самом деле платит за эту войну. Поскольку современные войны почти никогда не начинаются с ракет. Они, как правило начинаются в тот момент, когда всему обществу настойчиво и на постоянной основе в формате 25 кадра, все СМИ и Политики неустанно повторяют и объясняют, что бояться — это единственная “разумная” форма патриотизма. Да и сама история конфликтов и войн, редко начинается с выстрела. Она почти всегда начинается со слов в длинных лозунгах, с очень и очень  тревожных новостей, с серьёзных лиц политиков, с объяснений о том, что ситуация становится «крайне опасной», что времени на сомнения больше не осталось и что другого выхода просто нет. И такое нагнетание страха в обществе может длиться годами, а порой и десятилетиями. И именно так общество постепенно привыкает к мысли о том, что война — это почти неизбежность. И что она, возможно, даже необходима и конечно, что она делается только и во благо нашей же безопасности. И именно в этот момент происходит самое любопытное превращение. Страх начинает работать как политический инструмент. Потому что испуганное общество почти никогда не задаёт неудобных вопросов. Испуганное общество ищет защиту. И почти всегда находит её там, где ему и предлагают искать — у правящей власти и у армии. Но в этой стратегии, увы нет ничего нового. Ещё со времён древних империй правители прекрасно знали одну простую закономерность, которая заключалась в том, что народ, который боится внешней угрозы, гораздо легче сплачивается вокруг своих лидеров. Поэтому перед каждой большой войной общество сначала долго убеждают, что враг существует, что он опасен и что другого выхода просто нет. И так начинается почти каждая большая мировая история. История, в которой стратегию пишут политики, а платить за неё приходится обычным людям и не только налогами, но и своими жизнями. В политической традиции существует латинское выражение Casus Belli или иными словами повод для войны. Так вот история конфликтов последних десятилетий показывает, насколько важен этот повод. Он должен быть убедительным. Он должен звучать так, чтобы общество перестало сомневаться. Иногда это «защита демократии». Иногда «борьба с терроризмом». Иногда «угроза оружия массового уничтожения». История знает множество примеров. В 2003 году мир услышал, что у Ирака есть оружие массового уничтожения. С трибуны Совета Безопасности ООН тогдашний госсекретарь США Колин Пауэлл демонстрировал знаменитую пробирку, которая должна была стать символом смертельной угрозы. И именно та самая пресловутая пробирка и стала аргументом для начала войны. Режим Саддама Хусейна был уничтожен, государство оказалось разрушено, но спустя годы международные комиссии признали тот факт, что никакого оружия массового уничтожения в Ираке не было и все попытки отыскать повод для войны, которую они затеяли, оказались тщетными, поскольку химическое оружие так и не нашли. История повторилась и в Северной Африке. В 2011 году мировое сообщество услышало, что лидер Ливии Муаммар Каддафи готовит массовые репрессии против собственного населения. Это и стало основанием для международной интервенции. Режим был свергнут, но государство Ливия фактически перестало существовать как единая страна и превратилось в территорию вооружённых группировок. Повод для войны, как не странно, но всегда выглядит убедительно в момент её начала. Но история почти всегда задаёт один и тот же вопрос спустя годы, а был ли этот повод единственной причиной конфликта или лишь удобной формулой для политического решения? Сегодня мир снова наблюдает похожую логику. Главной угрозой международной безопасности объявлен Иран. Главным аргументом становится возможность создания ядерного оружия. Безусловно, ядерная программа это очень серьёзная тема. Но в международной политике важно помнить одну простую вещь: страх и геополитика часто идут рядом. Самая дорогая валюта любой войны — это не нефть и не территория. Это страх собственного общества. И в момент истины, когда начинается разговор о войне, почти никто не задаёт самый простой вопрос. Сколько она будет стоить. Потому что войны выигрываются не только ракетами. Они выигрываются и экономикой. Каждая большая война — это всегда огромная финансовая нагрузка, которая кстати говоря, всегда ложится на плечи простого рабочего народа, платящего налоги. А это уже миллиарды долларов на вооружение. Это разрушенная инфраструктура. Это остановленная экономика. Но парадокс современной геополитики заключается в другом: решения о стратегии принимаются далеко от тех мест, где падают ракеты. И это при том, что сами переговорные процессы ведутся в одних столицах, а стратегии формируются в других. А война происходит там, где живут обычные люди. История прекрасно знает одну простую закономерность: когда большие державы спорят о мировом порядке, маленькие государства очень часто оказываются на линии огня. И каждый раз звучит один и тот же аргумент — это делается ради безопасности. Но история показывает странную закономерность: чем громче политики говорят о безопасности, тем реже обсуждается цена этой безопасности. Безопасность государства — это не только армия. Это ещё и экономика. Это уровень жизни. Это будущее страны. Потому что государство может выиграть даже самую справедливую войну и при этом проиграть будущее, если цена победы окажется слишком высокой. Но есть ещё один любопытный политический феномен, который редко обсуждают вслух. Страны очень часто смотрят друг на друга через зеркало собственных страхов и ожиданий. Иногда это зеркало искажает реальность. А иногда неожиданно показывает сходство там, где принято видеть только противоположность. Сегодня в Израиле почти ежедневно звучит мысль о том, что главная проблема региона — это иранский режим. Политики, эксперты и комментаторы говорят о необходимости ослабления власти аятолл, о возможности политических перемен в Тегеране и о том, что изменение иранского руководства могло бы радикально изменить ситуацию на Ближнем Востоке. Но если посмотреть на ситуацию немного шире, можно заметить интересный парадокс. В самом Израиле уже много лет идёт ожесточённый внутренний спор о собственной власти. Одни считают нынешнее руководство единственным гарантом безопасности государства. Другие убеждены, что именно политический курс правительства ведёт страну к постоянной конфронтации и стратегическому тупику. То есть внутри израильского общества идёт тот же самый разговор, который израильская политика ведёт по отношению к Ирану, а разговор о том, какая именно власть способна обеспечить стране безопасность и светлое будущее. И вот в этом месте, политическая риторика двух государств начинает удивительно перекликаться. Израильские политики говорят о том, что смена власти в Иране могла бы привести к более умеренной политике в регионе. В Иране, в свою очередь, представители власти и пропаганды нередко утверждают, что проблема заключается не в существовании Израиля как государства, а в политике его руководства, которую они называют агрессивной. Конечно, эти позиции не равны и не симметричны. Поскольку история и идеология и реальная политика двух стран сильно отличаются друг от друга. Хотя сам принцип политической риторики оказывается уж очень похожим: каждая сторона убеждена, что проблема заключается не в народе другой страны, а в её правительстве. И это очень важный момент. Потому что в любой длительной конфронтации существует риск, что политический конфликт постепенно начинает восприниматься как конфликт народов. А это уже путь к бесконечной эскалации. А мировая история как мы знаем, редко даёт быстрые ответы. Она не спорит и не убеждает. Она просто наблюдает. А тем временем проходят годы, меняются правительства, а следом меняются целые поколения политиков. И только много позже, спустя годы, становится видно то, что невозможно было разглядеть в момент страха. Кто действительно выигрывал от этой войны. Кто принимал решения. И кто за них заплатил и главный вопрос любой войны, который появляется только после её окончательного завершения. И этот вопрос не в том, «кто был врагом», а кому именно было выгодно, чтобы простые люди так долго боялись?
  И тут вспоминается старая притча, которая я уверен знакома очень многим людям.
Однажды пастух прибежал в село и закричал: «Волки! Волки напали на стадо!»
Люди бросили свои дела и побежали спасать стадо. Но волков не оказалось.
Через некоторое время пастух снова прибежал в деревню и снова закричал: «Волки!»
Люди снова побежали. И снова волков не было. Но однажды волки действительно пришли. И сколько бы пастух снова ни кричал: «Волки! Волки!» В деревне уже никто ему не верил. И стадо погибло.
История политики иногда удивительно напоминает эту старую притчу. Когда угрозу повторяют слишком часто, общество однажды перестаёт её слышать. И тогда возникает самый опасный момент. Потому что никто уже не знает — где настоящая угроза, а где просто очередной повод для войны.