Цена Победы

    “Если после каждой “победы” страна получает новые похороны, новые руины и новые сирены, то, возможно, это не победа. Возможно, это просто дорогая форма отсрочки следующей беды”.
   
    Есть войны, смысл которых понятен даже спустя десятилетия. Великая Отечественная была именно такой войной: чудовищной, кровавой, беспощадной, но с предельно ясным историческим итогом. Был враг, пришедший уничтожать и была цель выжить, выстоять, сломать хребет нацизму. И в итоге была победа. И была цена той победы — непомерно страшная, но всем понятная.
А теперь давайте попробуем задать тот же самый вопрос применительно к Израилю и Ирану. Но не в громких лозунгах, не в вечернем эфире и не в победной заставке новостей, а по-человечески и совсем чуть-чуть по-государственному. Так какую цену должен заплатить израильский народ за так называемую победу над Ираном? И самое главное еще умудриться понять в чём суть победы и если это действительно будет победа, то над кем именно, над чем именно, и где и как ее можно увидеть в реальности, а не услышать только в речах политиков.
Потому что и в этом конфликте присутствует всё таже пресловутая и так всем неприятная арифметика войны. Да и сам конфликт, разгорелся не так уж и давно, что бы все уже успели позабыть с чего и как все начиналось. И как, как мы все с вами уже помним, в апреле 2024 года после удара по иранскому дипломатическому комплексу в Дамаске, в результате которого, по данным Reuters, погибли семь иранских военных советников, включая высокопоставленных командиров. Иран ответил массированным ударом из более чем 300 дронов и ракет. Но тот ответ, при всей его беспрецедентности, нанес Израилю лишь ограниченный ущерб. Как и об этом тоже, упоминал Reuters в своих публикациях. В которых прямо писал о “modest damage”, то есть о сравнительно скромных разрушениях. Но нам израильтянам, наиболее тяжелым и громким гражданским последствием, стало ранение семилетней девочки. Иначе говоря, уже тогда стало видно главное: каждый следующий шаг вверх по лестнице эскалации несет не только угрозу противнику, но и открывает новый счет для собственного гражданского населения. Дальше счет начал расти по шкале, стремительно вверх.
12-дневная война июня 2025 года началась 13 июня с израильских ударов по Ирану и закончилась прекращением огня 24 июня при посредничестве США. По данным Reuters, за эти двенадцать дней Израиль заявил о более чем 900 пораженных целях в Иране, а иранские ответные удары привели к гибели 28 человек в Израиле. И это уже не “символическая цена”, не единичный эпизод, не абстрактная “операция где-то далеко”. Это погибшие люди, это прямые попадания по городам, это, в частности, удар по нефтеперерабатывающему комплексу в Хайфе, где, как позже напомнил Reuters, в июне 2025 года погибли три человека и работа предприятия останавливалась.
Причем особенно важно другое. Удар 13 июня 2025 года произошел буквально на фоне продолжавшегося переговорного процесса между США и Ираном. 12 июня Reuters сообщал, что шестой раунд американо-иранских переговоров должен пройти в воскресенье в Маскате при посредничестве Омана. А уже 14 июня тот же Reuters сообщил, что этот раунд отменен. Иными словами, война вновь пришла не после окончательного дипломатического тупика, а поверх еще не закрытого дипломатического окна. Это принципиально. Потому что тогда вопрос звучит уже не “почему Израиль воюет”, а “почему Израиль снова платит кровью своих граждан в тот момент, когда большие игроки еще торгуются”.
И вот теперь нынешняя война, которая по данным всё того же - Reuters, разгорелась 28 февраля 2026 года после американо-израильских ударов по Ирану. Уже через пару дней, 3 марта Reuters писал о 16 погибших в Израиле от иранских ударов, а на 21 марта Reuters сообщал как минимум о 15 погибших и десятках раненых, а также о попаданиях в районе Димоны и Арада. 19 марта Reuters отдельно писал о попадании по нефтеперерабатывающим объектам в Хайфе, о локальном отключении электроэнергии и новом ударе по инфраструктуре. То есть цена снова платится не метафорой, а людьми, заводами, электрическими сетями, нарушенной жизнью страны.
И это только прямая цена. Есть еще и цена растянутая во времени, если добавить сюда постоянная бомбежки севера Израиля. Reuters в ноябре 2024 года подводил итог года боевых действий с “Хезболлой”: 45 убитых гражданских на севере Израиля и на Голанах. Не менее 1 миллиарда шекелей имущественного ущерба, около 60 тысяч эвакуированных жителей, выгоревшие десятки тысяч акров лесов и открытых территорий. Это не побочный шум войны. Это и есть война, но уже на постоянной основе и пришедшая в наши дома, в бизнесы, в сады и поля и ставшая уже некой частью, привычной повседневности. И когда израильтянину говорят о “стратегической победе”, то мы с вами вправе задать легитимный вопрос, а для кого победа, если наш народ на севере страны, уже годами живет в режиме разрушенного и не нормального существования?
Но есть еще цена, которую не показывают в ежедневных сводках и СМИ. И эта цена не всегда выражается в численности убитых, в количестве раненых или в квадратных метрах разрушенных домов. Эта цена проявляется иначе — в том, как меняется само положение страны в мире. И тот кто внимательно наблюдает за событиями на Ближнем Востоке, тот не может не заметить парадокс, который заключается в том факте, что ещё никогда Израиль не был столь силён в военном отношении, и никогда ещё он не был столь политически и морально изолирован. С одной стороны, Израиль демонстрирует способность наносить мощные и точные удары по своим противникам, действовать далеко за пределами собственных границ, удерживать высокий уровень мобилизации и военной готовности. С другой стороны, прямо на наших глазах разворачивается кампания его международной изоляции. И речь уже не только о традиционной антиизраильской риторике. Речь о многослойном процессе, в котором смешиваются политика, идеология, уличная энергия толпы, электоральный расчёт и старый, никогда до конца не исчезавший антисемитизм. И это именно то, что мы с вами наблюдаем сегодня. По всему миру проходят массовые демонстрации, где антиизраильские лозунги всё чаще сливаются с откровенно антиеврейскими. Всё чаще возникают отказы от экономического сотрудничества. То, что ещё вчера считалось невозможным в академической, культурной и научной среде, сегодня становится новой нормой: израильским исследователям отказывают в участии в проектах, артистов и преподавателей вычеркивают из международных мероприятий и безвозвратно рвутся старые связи, которые десятилетиями казались естественными и прочными. И это уже не только вопрос дипломатического имиджа. Это вопрос среды, в которой начинает жить еврейский мир вообще и Израиль в частности. Один теракт за другим, нападения на евреев, рост бытовой агрессии, атмосфера, в которой ненависть к Израилю всё чаще переходит в банальную ненависть к евреям как таковым. Граница между политическим протестом и цивилизационной враждой стирается всё быстрее, исчезая в историческом небытие.
   Как и самих причин у этого процесса достаточно много, и они сложнее, чем принято признавать. К примеру в странах Западной Европы и Северной Америки за последние годы выросли целые социальные группы, связанные с регионами, где антиизраильская и антиеврейская пропаганда десятилетиями была частью государственной или общественной нормы. Но и этим дело увы не исчерпывается. Параллельно усилились и ультраправые настроения. А после финансового кризиса 2008 года миллионы людей на Западе ощутили себя брошенными, униженными и лишёнными контроля над собственной жизнью. И, как это уже не раз бывало в истории, поиск виноватого снова оживил старые мифы о «невидимой еврейской власти», о «лобби», о «чужой элите», которая якобы распоряжается судьбами всех народов мира. Одновременно произошёл и ещё один перелом. Та часть западного левого лагеря, которая когда-то смотрела на Израиль, как на национальный и социальный проект модернизации. Всё больше переходит на откровенно антиизраильские позиции. А социальные сети довершили то, что раньше было невозможно: они сделали доступной для миллионов людей ту смесь ненависти, мифов, фальсификаций и старой, откровенно нацисткой литературы, которая ещё недавно оставалась на периферии публичной жизни. Сегодня достаточно одного движения пальца, чтобы человек оказался внутри потока, в котором Израиль объявляется источником мирового зла, а антисемитизм подаётся как форма «критического мышления» или «борьбы с колониализмом».
И это становится особенно заметно сегодня в Соединённых Штатах. В стране, которую в Израиле по привычке продолжают воспринимать как незыблемого союзника. Но история куда сложнее и куда менее комфортна. Поскольку США не всегда были автоматически на стороне еврейского государства. Более того, в разные периоды внутри самой американской элиты и общества, существовали мощные антисемитские и изоляционистские настроения. Поддержка Израиля стала по-настоящему прочной не потому, что так было предопределено морально, а потому, что после 1967 года Израиль оказался нужен Америке как сильный, эффективный и полезный партнёр и союзник.
И пожалуй именно здесь скрыт один из самых тревожных вопросов настоящего. А что произойдёт, если в американской политике всё сильнее будет звучать мысль о том, что Израиль слишком дорого обходится.  Что он втягивает Вашингтон в войны, которые не воспринимаются как американские. И что поставки оружия, дипломатическое прикрытие и стратегическая поддержка больше не выглядят для части американского общества безусловной инвестицией. И сегодня это уже не теоретический вопрос. Поскольку он уже прозвучал вслух. И мы всё чаще слышим, как в американском правом лагере, в окружение людей близких к Трампу, всё громче звучит обвинение, что именно Израиль втянул США в антииранскую конфронтацию. И в этом обвинении опасно не только его содержание, но и сам факт его легализации. То, что ещё вчера произносили на периферии и шёпотом, сегодня становится частью допустимого политического языка. В Европе ситуация ещё сложнее. Там слишком многие политики уже смотрят не на стратегическую реальность, а на настроение улицы и на арифметику будущих выборов. Всё большее число лидеров предпочитает дистанцироваться от Израиля не потому, что это приближает мир, а потому, что так проще угодить электорату. Внутри которого антиизраильские и антисемитские настроения становятся частью политического капитала.
    И вот здесь возникает вопрос, который напрямую связан с темой цены победы. Потому что победа — это не только уничтоженные объекты противника и не только ликвидированные командиры. Победа — это ещё и то, в каком положении оказывается страна после удара. Становится ли она безопаснее? Становится ли она устойчивее? Укрепляет ли она своё международное положение? Или наоборот с каждым новым раундом эскалации она остаётся всё более одинокой, всё более обвиняемой, всё более зависимой от воли внешних игроков и всё более уязвимой в моральном пространстве мира? Если страна выигрывает бой, но проигрывает среду вокруг себя, это уже не простая военная арифметика. Это стратегическая цена. И она может оказаться не менее тяжёлой, чем цена, уплаченная на фронте. Потому что изоляция — это тоже форма истощения. Политического, экономического, психологического, цивилизационного. И если Израиль сегодня действительно подошёл к моменту, когда он одновременно силён как никогда и одинок как никогда, то это уже не просто внешнеполитическая проблема. Это часть того самого счёта, который предъявляется обществу под словом «победа».
   На этом месте обычно появляется привычный аргумент: зато мы ослабили Иран, зато мы отбросили его ядерную программу, зато мы ликвидировали командиров, ученых, инфраструктуру. И да, Reuters действительно писал, что Израиль считает июньскую кампанию 2025 года серьезным ударом по иранскому военному и ядерному потенциалу, а также о десятках убитых высокопоставленных иранских силовиков и ученых. Но даже если принять эту оценку как факт военного успеха, политический вопрос никуда не исчезает. Военный урон противнику еще не равен политической победе. Как и разрушить военный объект — это еще вовсе не равно изменить режим. Убить командира — не значит ликвидировать систему. Отбросить программу — не значит закрыть конфликт. И уж точно это не значит вернуть жизнь тем, кто погиб в Бат-Яме, Беэр-Шеве, Хайфе, Бейт-Шемеше или на севере.
Вот здесь и начинается главный, самый болезненный разрыв между пропагандистским словом “победа” и реальной ценой. Потому что в классической войне победа — это когда после нее государству становится безопаснее, гражданину — спокойнее, границы — устойчивее, экономика — предсказуемее. А если после “победы” страна получает новые ракетные удары, новые похороны, новые разрушения инфраструктуры, сжатие авиасообщения, нервозность рынков и зависимость от того, что сегодня решат в Вашингтоне или не решат в Маскате, то это уже не похоже на победу в историческом смысле. Это больше похоже на дорогостоящую отсрочку следующего раунда. Тем более что нынешняя война вновь идет параллельно с переговорами между США и Ираном. 23 марта 2026 года Reuters сообщил, что Дональд Трамп заявил о состоявшихся контактах с Ираном, о “major points of agreement” и даже отложил удары по иранской энергетике на пять дней. То есть пока израильские граждане сидят под сиренами и считают попадания, крупные игроки все равно продолжают торговаться о параметрах сделки. И тогда у израильского общества возникает не просто раздражение, а фундаментальное чувство унижения: поскольку именно мы платим цену войны, а архитектура решений по-прежнему строится не в Хайфе, не в Кирьят-Шмоне и не в Беэр-Шеве, а в логике чужих глобальных комбинаций.
И тут я вновь хочу напомнить, что на протяжении последних, более двадцати лет израильскому обществу системно, почти ритмично, почти по календарю, повторяли одну и ту же формулу: Иран вот-вот получит ядерное оружие. Менялись годы. Менялись заявления. Менялись интонации — от тревожных до почти апокалиптических. Но сама конструкция оставалась всегда неизменной до примитивности.
Да и почти всегда звучала довольно одинаково:
В 2005 — «год-два» и у Ирана будет ядерное оружие. В 2009 — «уже к следующему году». В 2012 — «середина 2013». В 2013 — снова «в течение года». В 2018 — «несколько месяцев или год». В 2024 — уже не просто угроза, а почти библейская метафора — эдакий «новый Холокост».
Двадцать лет придуманной угрозы “Лохнесского термоядерного чудовища”. Целое поколение выросло внутри бесконечно повторяющейся фразы, о том, что «Иран почти готов». И вот здесь возникает вопрос, который неудобен. Не для политиков и не для самой логики восприятия. Если угроза была «на расстоянии года» на протяжение двадцати лет подряд. Так что именно произошло сейчас, что вдруг по прошествии 20 лет, сделало её реальной в сознании людей?
Почему в 2005 это было «далеко»? Почему в 2012 это было «политикой»? Почему в 2018 это было «очередным предупреждением»? И почему именно сейчас это стало верой? И сам ответ, точно не лежит в обогащённом уране. Он скорее лежит в нашей психологии. Потому что общество не живёт фактами. Оно живёт моментом, когда угроза становится личной. Двадцать лет угроза была теоретической. Даже если она была реальной — она не касалась повседневности. Люди ходили на работу. Дети шли в школу. Ракеты летели из Газы, но Иран оставался где-то «там» далеко, на уровне карт и аналитики. Иран был угрозой в телевизоре. А потом произошёл перелом. Не один. Несколько. Прямые удары Ирана по Израилю. Массовые пуски дронов и ракет. Война, которая вышла из прокси-формата. Север, который перестал быть «тихим тылом». И главное, это само ощущение того, что это уже не «возможность», а процесс, который начался. И вот здесь включается механизм, который политики понимают лучше, чем кажется. Страх не продаётся в будущем. Страх работает только в настоящем. Двадцать лет тебе говорят: «это будет». И ты живёшь. Один раз это приходит к тебе в дом и тебе уже не надо объяснять. Но есть и второй слой. Гораздо опаснее. Потому что если общество двадцать лет слышит одно и то же, а потом вдруг начинает верить, то это уже не только про реальность угрозы. Это ещё и про накопленную инерцию доверия и усталости одновременно. Люди не начинают верить, потому что вдруг стало страшнее. Они начинают верить, потому что повторение превратилось в фон, фон превратился в привычку, а привычка в принятую истину в последней инстанции. И в какой-то момент достаточно одного события, чтобы вся эта конструкция «щёлкнула». И тогда уже не важно, насколько изменилась сама угроза. Важно, что изменилось восприятие угрозы. И вот здесь возникает самый неудобный вопрос. Если двадцать лет общество жило с прогнозом «ещё год-два», и ничего не произошло, то сегодняшняя вера — это результат реального перелома? Или это результат того, что общество просто устало сомневаться? Потому что это принципиально разные вещи. В первом случае — это осознание угрозы. Во втором — это отказ от критического мышления. И тогда мы вновь и вновь возвращаемся к главной теме. К цене. Потому что войну можно начать на страхе. Можно мобилизовать общество на угрозе. Можно объяснить удары, операции, эскалацию. Но цену платят не за страх. Цену платят за результат. И если двадцать лет угрозу откладывали, а сегодня под неё платится реальная кровь, разрушения и будущее — то вопрос уже не к Ирану. Вопрос к себе. Если мы верим сейчас — значит ли это, что сейчас правда наступила? Или это значит, что мы наконец перестали задавать вопросы? Именно по этой причине, название «Цена Победы» в данном контексте, звучит почти как обвинительный акт. Потому что если победой называют ситуацию, в которой цель официально не оформлена, конец не определен, политический результат неочевиден, а население получает кровь, похороны, разрушенные дома и хроническую жизнь под угрозой, тогда надо честно признать: проблема не в цене победы. Проблема в том, что обществу предлагают заплатить цену, не предъявив саму победу.
И вот здесь появляется самая горькая мысль. О том, что Израильский народ может выдержать многое. Он выдерживал войны, теракты, мобилизации, эвакуации, потери. Но даже самое стойкое общество имеет право знать, за что именно оно платит такую непомерно тяжёлую цену . За предотвращение неминуемой угрозы? За смену режима в Тегеране? За отсрочку иранской программы на несколько лет? А может быть за укрепление американской переговорной позиции? За личную политическую драматургию лидеров? За чужую стратегию, в которой Израиль — передний рубеж, но не окончательный автор замысла? Потому что если ответа на этот вопрос нет, тогда слово “победа” начинает звучать не как итог, а как анестезия. Как красивое слово, которым закрывают страшный счет из людских потерь. А история, как известно, сурова к подменам. Она прощает тяжелые решения, если за ними стоит ясная цель. Но она редко прощает элитам одно и то же: когда кровь народа превращают в разменную монету чужой геополитической игры, а разрушения становятся предвыборным фоном для громких речей политического истэблишмента. Но увы самая дорогая цена — это не когда ты заплатил за победу. Самая дорогая цена — это когда ты заплатил, поверив, что она есть, когда её нет. И да, Цена Победы бывает очень высокой. Но цена победы без ясной победы — это уже не цена. Это счет, выставленный собственному народу за чужую игру.