Анна звонит дважды

 Она позвонила дважды.
Первый раз — в дверь. Второй — в душу, причём без спроса и без предварительного уведомления заказным письмом.
— Это не ваш дым? — спросила Анна, стоя на пороге в спецовке, которая сидела на ней как римская тога, только с карманом для буклетов.
— Какой дым? — сказал я.
— Вот этот, — она махнула рукой с зажатыми в ней квитанциями в сторону печки. — Который валит так, что глаза стекленеют.
Я посмотрел на печку. Печка молчала. Никакого дыма не было. Я хотел это сказать, но девичьи груди под слоем фланели уже вздымались — это был верный признак того, что разговор принял процессуальный характер.
— Признайтесь, — сказала Анна.
— В чём?
— В грехах. Всех. Начните с дыма, дальше разберёмся.
Я подумал. Грехов было немного, но Анна смотрела так, что из немногого она умела сделать много — обычную мышь раздуть в тушу слоновью, полдела превратить в дело, дело — в преступление века, преступление века — в повод для романа.
Собственно, Лев Николаевич именно так и поступил. Взял заурядную историю — девица, рельсы, поезд — и раздул до тома. Анна на него за это до сих пор в обиде. Она мне сама говорила, в прошлый вторник, когда приносила квитанцию за газ.
За окном низко пролетел аэроплан.
Анна резко повернула голову.
В голове её, я знал, уже махали крыльями птицы Хичкока. Сначала одна. Потом стая. Потом небо чернеет и тихая мелодия Бернарда Херрманна заполняет пространство.
— Анна, — сказал я осторожно, — может, чаю?
Она посмотрела на меня. Я вспомнил Нормана Бейтса. Норман тоже предлагал чай. Потом было хуже.
— Чаю, — повторила она, и что-то в ней чуть сдвинулось. Не растаяло — просто сдвинулось на полградуса в сторону цивилизации.
Мы сели. Я поставил чайник. За стеной в телевизоре Грегори Пек угощал Ингрид Бергман конфетами. Ингрид улыбалась. Всё было хорошо, и до масленицы оставалось не так уж много, и где-то в шкафу лежало платье, купленное на вырост, и планы на свадьбу ещё не были накрыты медной миской — самой медной из имеющихся.
Анна пила чай и смотрела в окно.
— Дым больше не валит, — сказала она наконец.
— Его и не было, — сказал я.
Она повернулась. Посмотрела. Взяла дубовую лохань, которую всегда носила с собой — на всякий случай — и огрела меня от души. Лохань была полна чуть подогретой словесной баланды, и она выплеснулась на меня равномерно, с любовью, как окатывают в бане.
— Здрасьте, — сказала Анна, встала и ушла.
Я сидел мокрый и думал: а ведь можно было просто сказать «здрасьте» с самого начала. Но тогда не было бы ни дыма, ни птиц, ни Толстого, ни Нормана Бейтса, ни чая, ни баланды.
И рассказа бы не было.
Так что спасибо, Анна.
Звони ещё.