Прощание - Отар Чиладзе

Бродский был в Грузии всего раз. Всего на один день. Прилетел утром – улетел вечером. Это был конец 60-х. Приехал в Тбилиси по собственной инициативе. Он тогда уже перевел одно стихотворение Отара Чиладзе "Прощание". Это стихотворение переводили четыре или пять лучших русских поэтов. Но самым сильным переводом Чиладзе считал перевод Бродского.

Я, движимый своей страстью к переводам, перевёл его по-своему. Чиладзе посвятил его некой К. Л. Не знаю, что у них за тёрки были: сплетни говорят разное, и я не буду их пересказывать.

мой перевод :

/К. Л./

что с того,
если впредь наши тени в толпе никогда не столкнутся?
в мире лжи только сбои и искры заставляют живых проснуться,
будто магний в холодном стекле выжигает дотла мгновение,
только внезапный удар дарит вечное,
злое горение.
так кончается подлинный жар, так кончается память о боли,
я склоняюсь пред этим законом текущей во мне дикой крови,
и в последнем рывке, разрывая свои грудные окна,
бросаю тебе: «я тебя люблю».

эти слова сейчас пахнут дешёвкой,
закулисьем провинциального театра, приторным гримом.
тебе они больше не идут, и в твоём пространстве,
где я фиксирую твой в памяти распад, они задыхаются.
мне трудно произнести их, не скривившись,
но ты верь — или хотя бы помни:
я выжгу свой голос и свой Логос на твоих фотонах.
я, испивший из рук твоих столько изысканных мук,
не позволю тебе разомкнуть этот проклятый круг.

наша дорога теперь раскололась надвое, как язык питона.
став пищей для сплетен и мелких грехов
— я сам в ужасе от той тьмы, что выплеснулась из моего нутра —
пусть она тянется долго.
пусть твоя её часть, с острой щебёнкой, пылью и серой тенью,
станет твоим соло-маршем через мясорубку бытия.
пусть каждый встречный — ребёнок, старик или шлюха —
видит тебя, идущую по этому месиву.

с этого дня я стану твоим хриплым стоном,
я был у Творца, я сам выткал этот саван,
чтоб он меня спас и чтоб он меня же и схавал.
гнев, что в клапанах ныл, раздувая аорты пожаром,
сорвал все затворы, чтоб не тратить себя.
теперь он течёт за тобой, выжигая подошвы и след,
как чёрное море, в котором спасения нет.

бесконечно. днем. ночью.
пусть это станет твоим кошмаром,
пусть это потрошит твои минуты, как изголодавшийся зверь.
чтобы ты, как птица с подрезанными сухожилиями,
больше не смогла взлететь ни в одно чужое небо.

хер с ним, пускай чужой, стеклянный, мёртвый глаз
питается нашим нелепым крахом,
и пусть ожог их смеха в этот час
нам выжжет души ядовитым прахом — похуй.

ты помни: спасения нет, в твоей физике выжжен след;
я был твоим крестом, я стал твоим эшафотом,
твоим последним и горьким оплотом;
и каждая щепка души моей сохнет,
пока твоя совесть в агонии дохнет,
готовясь к костру,
на который ты взойдёшь сама по своему безумному желанию.

но до тех пор твоё имя — мой личный палач,
как верный пособник враждебных удач,
как зверь многорукий из тёмных баллад,
задушит меня, превратив воздух в яд,
пока не извергну я крик свой последний,
как хриплый финал этой горькой обедни.


---

Перевод

Иосифа Бродского

/К. Л./

Что с того, если здесь мы не свидимся больше? Прощай!
Все на свете случайно. Но это — не выход в беспечность,
коль разлука навечно случайнее встреч невзначай.
Лишь она мне дает ощутить натуральную вечность.
Лишь сейчас я могу перед ней, как пред ликом небес,
вместо жизни твоей мне открытых, застыть истуканом
и сказать: «Я люблю» — хоть от этих великих словес
слишком сильно несет в наши дни площадным балаганом.
Раскрываю уста, невзирая на это, чтоб ты
не смогла позабыть ни мой голос — как стражу при наших
разбежавшихся днях, — ни мои столь земные черты,
словно слепок с тебя, от тебя столько боли принявших.
Пусть же будет наш путь, раздвоившийся в сплетню и грех,
многолетним, чтоб ты — Боже правый, чем я озабочен! —
шла дорогой страданья так долго, что стало б для всех
молодящихся сук и седых кобелей у обочин
несомненным, что боль — это только твоя колея,
твой единственный путь — только боль.
И на этом спасибо!
Ибо с этого дня я — твой голос скорбящий. А я
наторел в восклицаньях, тебя призывающих. Ибо,
словно бог афинян, я привык превращаться в тебя.
Быть тобой. И, от жизни почти что двуличной,
мне в твоей колее ошиваться, рассудок губя,
и скорбеть о тебе, чем проклятьями сыпать, привычней.
Но отныне мой гнев, разгромивший запруды в уме,
захлестнув мелкоту наших мужеств, замужеств, содружеств,
будет мчать за тобой по следам, как стремнина во тьме,
у тебя за спиной возникать, как сновидческий ужас.
Он разрушит твой сон в самом дальнем из выбранных гнезд,
и с подбитым крылом ты отстанешь от стаи вороньей,
и не сможешь над ним ты возвыситься в сонмище звезд
ни презреньем своим, ни оглядкой на глаз посторонний.
Мой рассудок сейчас как сосуд до краев. И любой
проходимец, бесспорно, способен ухмылкой нетрезвой
полоснуть по сердцам нас, пригубив прощанья с тобой,
словно самым тупым из зазубренных подлостью лезвий.
Что с того! Все равно — помяни мой пророческий глас —
ты нигде не найдешь избавленья от этого гнева.
Я — распятье твое, эшафот и костер! И сейчас,
как безумный слепец шаря пальцами справа и слева,
я сбираю во тьме скрупулезно все щепы души
для костра, на который ты всходишь по собственной воле.
Ибо ночь вкруг меня! А во тьме — все огни хороши
от небесных светил до занявшейся шапки на воре.
Только имя твое я хотел бы спасти от огня,
даже зная, что ты тем-то мщение мне и готовишь,
что, когда ты сгоришь, твое имя задушит меня,
как одно из живых стоголосых, сторуких чудовищ.