Он и она

Январь затянут туго, как жгут на бледном локте.
Второе воскресенье. И лёд поддался — хрустнул.
Я ждал её у входа, сжимая в липком дёгте
Остатки слов ненужных, и в горле было пусто.

Она пришла — как вспышка в бетонном лабиринте,
В просоленном пальто, со шлейфом зимней стужи.
Я видел в этом «да» — финал в безумном принте,
Где каждый шаг до этого был никому не нужен.

Мы шли по кромке парка, где сосны — как скелеты,
Где фонари-мутанты срывали с тени кожу.
Мне чудилось: мы двое — последние атлеты,
Что вынесут на плечах всю эту мглу и рожу.

Я говорил взахлёб. О небе, о хрущёвках,
О том, что «лёд тронулся», что мы теперь — вдвоём.
Не замечал, как пальцы в нейлоновых обновках
Дрожали, замирая над тёмным пустырём.

Казалось — это близость. Прорыв. Почти причастье.
Я вглядывался в лица — и видел только нас.
А город выл надрывно, предчувствуя несчастье,
И снег ложился саваном на мой победный час.

----------------

Январь затянут туго, как жгут на бледном локте.
Второе воскресенье. И лед поддался — хрустнул.
Я ждала у входа, сжимая в липком дегте
Остатки слов ненужных, и в горле было пусто.

Он шел — как вспышка в бетонном лабиринте,
В просоленном пальто, со шлейфом зимней стужи.
Я видела в этом «да» — финал в безумном принте,
Где каждый шаг до этого был никому не нужен.

Мы шли по кромке парка, где сосны — как скелеты,
Где фонари-мутанты срывали с тени кожу.
Мне чудилось: мы двое — последние атлеты,
Что вынесут на плечах... (стоп, это его бред).

Я видела лишь взгляд. Тяжелый. Неподвижный.
Он говорил взахлеб. О небе, о хрущевках,
О том, что «лед тронулся», что мы теперь — так близки.
Не замечал, как пальцы в нейлоновых обновках

Дрожали, замирая над темным пустырем.
Казалось — это близость. Прорыв. Почти причастье.
Я вглядывалась в лица — и видела: вдвоем
Мы входим в этот город, предчувствуя несчастье.

---------------

Февраль крошил в ладонях промерзшую мазуту.
Перрон змеился скользкой, предательской тоской.
Я ждал её у кассы. И каждую минуту
Вдыхал этот вокзальный, простуженный покой.

Я видел: в расписании, в нейлоновых обновках
Вновь катится «наш» поезд по рельсам-скелетам.
Я ждал её. Сжимал в кармане, как обновки
Цветы, что прорастали... (стоп, это её бред).

Февраль крошил в ладонях промерзшую мазуту.
Перрон змеился скользкой, предательской тоской.
Я ждал её у кассы. И каждую минуту
Вдыхал этот вокзальный, простуженный покой.

Она пришла — как вспышка в бетонном лабиринте,
Со шлейфом зимней стужи. И сжала билет
В один конец. Без каянья. В безумном принте
Я видел: это — точка. И в горле — только пусто.

Казалось — это близость. Прорыв. Почти причастье.
Я вглядывался в лица — и видел только нас.
А город выл надрывно, предчувствуя несчастье,
И снег ложился саваном на мой победный час.

Он шел — как вспышка в бетонном лабиринте,
Со шлейфом зимней стужи. И сжал в ладонях деготь.
Я видела в этом «да» — финал в безумном принте,
Где каждый шаг до этого был никому не нужен.

Мы шли по кромке парка, где сосны — как скелеты,
Где фонари-мутанты срывали с тени кожу.
Мне чудилось: мы двое — последние атлеты,
Что вынесут на плечах... (стоп, это его бред).

Я видела лишь взгляд. Тяжелый. Неподвижный.
Он говорил взахлеб. О небе, о хрущевках,
О том, что «лед тронулся», что мы теперь — так близки.
Не замечал, как пальцы в нейлоновых обновках

Дрожали, замирая над темным пустырем.
Казалось — это близость. Прорыв. Почти причастье.
Я вглядывалась в лица — и видела: вдвоем
Мы входим в этот город, предчувствуя несчастье.

Он шел — как вспышка в бетонном лабиринте,
Со шлейфом зимней стужи. И сжал в ладонях деготь.
Я видела в этом «да» — финал в безумном принте,
Где каждый шаг до этого был никому не нужен.