К астроному. Адам Нарушевич

Do astronoma
Non plus ultra
Adam Naruszewicz

Перевод с польского: Даниил Лазько

Редакционное примечание

Польский текст в настоящей публикации приводится в упрощенной графике, то есть без диакритики, по техническим причинам отображения. Это не новая орфографическая редакция и не попытка модернизации оригинала, а технический способ воспроизведения текста в среде с ограниченной поддержкой польских знаков. Архаические формы, строфическое членение и общий словесный облик источника по возможности сохранены.

Принцип воспроизведения польского текста

Польский оригинал воспроизводится по веб-версии текста на польской Wikisource в полудипломатической передаче: сохраняются строфическое деление, архаические словоформы и исторический лексический облик текста; диакритика снята; технические особенности цифровой публикации не рассматриваются как самостоятельные текстологически значимые признаки. Для строго академического печатного издания желательна сверка с научным польским изданием или авторитетным собранием сочинений.

Источник текста

Текст стихотворения взят со страницы польской Wikisource:
https://pl.wikisource.org/wiki/Do_astronoma

На странице указаны заглавие, авторство и статус общественного достояния. Цифровая публикация подтверждает текст в общедоступной среде, но не заменяет полного библиографического описания первопечатного или академического издания. Дата обращения: 26 марта 2026 года.

Оригинал. (в упрощенной графике, без диакритики) (Польский текст приведен без диакритических знаков в связи с техническими ограничениями платформы)

Do astronoma
Non plus ultra
Adam Naruszewicz

Bogdajs zdrow, szperal szklannymi oczy
Po zlotym niebianow domie,
Kedy sie ktory gwiazd orszak toczy.
Ciekawy astronomie!

Wszystkies wyprawil mysli do gory.
Tam dowcipnego cel smaku;
Dziwisz sie cudom obcej natury,
A swojej nie znasz, prostaku!

Chwal Bereniki wlosy powiewne,
Chwal, wesol, i panne owa.
Pod ktorej znakiem lany osiewne
Stodolom dan niosa glowa.

Nie zajrze-c nieba, kiedy je sobie
I na tym znajduje swiecie:
W twojej, Korynno wdzieczna, ozdobie,
W twoim dziedzicze portrecie.

Jasniejsze czolo nad blask miesieczy,
Gdy majac ploszyc zwierz srogi,
Zamknie Dyjanna w srebrnej obreczy,
Sciagajac wysmukle rogi.

Bystrzej niz zorze oczy migoca,
Dwie czystej duszy pochodnie,
Co je wieczorne pochwile zloca,
Gdy woz sloneczny ochlodnie.

Na twe zazdrosny Febus zaploty,
Lubym niedbalstwem spuszczone,
Warkocz na glowie nastrzepia zloty,
Patrzac w zwierciadla zadzdzone.

Ni tak dzien mily, kiedy usmiechem
Rozednisz wesole lice;
Ni tak noc piekna, kiedy snem cichem
Zywe przygasisz zrenice.

Z brwi twoich milosc cudniejsze pisze
Tecze nad luki promienne;
Z ust sie szkarlaci, ustami dysze
Fosfor, nim swiatlo da dzienne.

Widziec i mleczna, acz ledwo moge,
Rabkiem kradziona lakomem,
Na dwu nadobnych wzgoreczkach droge —
Ach, chce byc astronomem!

Znoscie mi wszystkie, medrcy, lunety,
Bym w dalsze wszedl tajemnice,
Lecz w nich smiertelnym wzrokom, niestety,
Bogowie dali granice.

Za ta dwoista meta Alcyda
Fortunne wyspy oblewa
Wdziekow ocean: prostak sie wstyda,
Smielszy tam z pociech omdlewa.

Перевод

Адам Нарушевич 
К астроному. Non plus ultra
Перевод с польского Даниил Лазько

Здрав будь; стеклянным оком рыщи 
По златым чертогам неба, 
Где звёздный движется хоровод, 
О ты, пытливый астроном!

Все мысли выслал ты наверх; 
Там, видно, весь твой вкус и смак: 
Чужим дивишься чудесам, 
Своих не знаешь ты, простак.

Хвали власы Береники, 
Хвали и Деву, знаток мой, 
Под чьим сияньем нивы тучны 
Несут амбарам колос свой.

К чему мне в небо заглядать? 
Я здесь нашёл его на свете: 
В тебе, Коринна, нахожу — 
Все небеса в твоих чертах.

Твой лоб светлей луны младой, 
Когда Диана на охоте, 
Стянув в серебряную дугу, 
Взметнёт свои два тонких рога.

Живей денницы очи блещут — 
Два светоча души чистейшей; 
Их позолотит тихий вечер, 
Когда остынет бег светила.

На твой небрежный спад кудрей 
Феб ревнивый взор уронит 
И, в росных глядя зеркалах, 
Свой золотой взъерошит локон.

Не так мне день отрадно светел, 
Когда улыбкой вспыхнешь ты; 
Не так мне ночь мила на свете, 
Когда смежишь живой свой взор.

С бровей твоих Любовь рисует 
Над радугами тонкий свод; 
С уст алых Фосфор прежде солнца 
Дыханьем розовым встаёт.

И Млечный путь едва приметен, 
Краём похищенный тайком, 
На двух пригорочках заветных — 
Ах, быть бы мне астрономом!

Несите мне, мудрецы, лунеты, 
Чтоб дальше в тайны я проник; 
Но и сквозь стёкла смертным взорам 
Богами положен предел.

За той двойною метой Алкида 
Прелестей плещет океан; 
Там простодушный лишь краснеет, 
А смелый млеет, негой пьян.

Аппарат к переводу

Историко-литературная справка

Стихотворение "Do astronoma. Non plus ultra" принадлежит к легкой лирике Адама Нарушевича и представляет собой характерный образец польской рокайльной и анакреонтической поэзии эпохи Станислава Августа. Перед читателем не философская ода и не ученый трактат в стихах, а изящный текст, построенный на контрасте между созерцанием небес и созерцанием земной женской красоты.

Адам Нарушевич (1733-1796) — один из крупнейших поэтов польского Просвещения, историк, духовное лицо, автор, у которого классицистическая выучка сочетается с галантной пластикой и рокайльной легкостью. В его поэзии античные и мифологические имена нередко утрачивают высокий торжественный статус и становятся частью светской, изысканной, но намеренно облегченной игры.

В данном стихотворении астроном, устремленный к звездам, противопоставлен поэту, который находит "небо" в облике возлюбленной. Научная и мифологическая образность — Береника, Дева, Диана, Феб, Фосфор, Млечный путь, Алкид — последовательно переводится в регистр любовной метафоры. Эротический подтекст при этом остается прозрачным намеком, а не прямым называнием, что соответствует поэтике рококо.

О подзаголовке "Non plus ultra"

Подзаголовок "Non plus ultra" в данном случае, по-видимому, функционирует не как указание на конкретный латинский источник, а как характерная для культуры XVIII века ученая и рокайльная формула. Ее исходный смысл связан с представлением о предельной границе мира и со столбами Геркулеса; в стихотворении этот культурный фон важен прежде всего как знак предела, кульминации и финального намека.

В пределах доступных открытых источников не обнаруживается оснований считать стихотворение переводом конкретной латинской эпиграммы. Корректнее понимать "Non plus ultra" как авторский подзаголовок-формулу, работающий на жанровую установку текста и подготавливающий финальные строфы, где мотив границы приобретает отчетливо эротико-мифологический смысл.

Переводческая стратегия

Настоящий перевод строится как художественно-эквивалентное воспроизведение стихотворения, а не как буквальная построчная калька. Его цель — передать не только предметный смысл оригинала, но и его интонацию, жанровый регистр, музыкальность и систему намека. Для поэзии рококо XVIII века это принципиально: в подобных текстах характер речи, легкость жеста и степень прозрачности эротического подтекста значат не меньше, чем словарное соответствие.

В работе над переводом были приняты четыре основных принципа.

Первый принцип — интонационная точность. Русский текст должен сохранять рокайльную улыбку, мягкую дерзость, светскую легкость и игру полутонов. Слишком серьезный, высокий или декламационный тон искажал бы оригинал не меньше, чем грубое упрощение.

Второй принцип — музыкальность. Перевод ориентирован на слуховое восприятие и строится как поющийся текст. Поэтому в ряде мест предпочтение отдавалось не наиболее буквальному, а наиболее естественному для русского стиха решению, если именно оно позволяло сохранить дыхание строфы.

Третий принцип — умеренная архаика. Русская речь должна была звучать не современно-бытово, но и не музейно. Архаизирующий оттенок допускается там, где он поддерживает стилевую дистанцию и эпохальный колорит, однако перевод избегает нарочитого словесного старения.

Четвертый принцип — образная цельность. Мифологические и астрономические имена не должны выглядеть вставными украшениями; в переводе они встроены в живую любовную речь. Эротический смысл, особенно в кульминационных строфах, передается намеком, а не прямолинейным называнием, что соответствует поэтике оригинала.

Принципы перевода

Метр и ритм
Польский стих XVIII века не может быть механически перенесен в русскую силлабо-тонику без потери естественности. Поэтому перевод выполнен в вольном четырехстопном ямбе, позволяющем сохранить песенность, легкость и гибкость движения. Допускаемая ритмическая свобода в данном случае не является недостатком: она соответствует жанру легкой лирики и помогает избежать метрической жесткости.

Лексика
Основной принцип — умеренная архаика без музейной стилизации. Перевод избегает как современно-разговорного снижения, так и нарочито ветхой словесной фактуры. Русская речь должна звучать естественно, но не современно-бытово; старинный оттенок допускается там, где он поддерживает музыкальность и жанровую дистанцию.

Образность
Мифологические и астрономические образы сохранены в традиционных русских формах: Береника, Дева, Диана, Феб, Фосфор, Млечный путь, Алкид. Внутри перевода они не перегружаются пояснениями; необходимый комментарий вынесен в аппарат. Эротическая образность передается намеком, а не прямотой: для рокайльной поэтики это принципиально.

Синтаксис
В переводе сознательно избегаются тяжеловесные конструкции, особенно там, где они разрушили бы песенность. Предпочтение отдается фразам, которые естественно читаются вслух. Внутри строфы синтаксис стремится к ясности и единству жеста: строка должна быть не только понятной, но и музыкально оправданной.

Построфный комментарий

Строфа 1

Первая строфа вводит адресата — астронома, вооруженного "стеклянным оком", то есть зрительным прибором. Уже в начале стихотворения слышна двойная интонация: уважительное обращение соединяется с легкой иронической дистанцией. Эта двуслойность важна для всего дальнейшего хода текста.

Строфа 2

Здесь формулируется главный парадокс: адресат умеет восхищаться "чужими чудесами", но не замечает красоты, находящейся рядом. Резкость финального снижения выполняет не полемическую, а игровую функцию и разрушает ученую торжественность в духе рококо.

Строфа 3

Упоминание Береники и Девы вводит астрономический каталог созвездий, но строфа сразу же связывает небесные знаки с земным плодородием. Небо здесь мыслится не отвлеченно, а в связи с телесным и жизненным порядком мира.

Строфа 4

В этой строфе происходит центральный поворот стихотворения: лирический субъект утверждает, что нашел небо не в высоте, а в Коринне. Для перевода важно было избежать тяжеловесной аллегоричности и сохранить ощущение живой, телесно ощутимой красоты.

Строфа 5

Сопоставление лба героини с молодым месяцем вводит Диану одновременно как богиню охоты и как поэтический образ луны. Существен здесь не буквальный перенос образа, а его пластика и мягкость. Любая грубая формулировка нарушила бы рокайльную природу строфы.

Строфа 6

Глаза героини сравниваются с зорями и при этом названы "светочами души". Галантный комплимент сочетается с мотивом внутреннего света. Важна и вечерняя подсветка взгляда, которая смягчает строфу и удерживает ее от избыточной эмблематичности.

Строфа 7

Одна из наиболее рокайльных строф текста. Ревнивый Феб изображен как изящный, почти салонный персонаж: он глядится в водные зеркала и поправляет золотой локон. Мифологический образ здесь намеренно снижен до легкого зрительного жеста.

Строфа 8

Параллелизм дня и ночи подчеркивает власть героини над восприятием мира. Улыбка делает день светлее, сон — ночь прекраснее. Это характерное для галантной поэзии преувеличение, не переходящее в тяжеловесный пафос.

Строфа 9

Любовь, Фосфор, радуга, предутренний свет — строфа строится на игре света и цвета. В переводе существен был баланс между мифологическим строем и нежностью интонации: текст не должен был превращаться ни в ученый каталог, ни в декоративную сладость.

Строфа 10

Кульминационная и наиболее тонкая строфа стихотворения. Млечный путь становится метафорой ложбинки между грудями, а взгляд оказывается "украденным" краем одежды. Оригинал трудно переносим на русский язык из-за необходимости одновременно сохранить диминутивную нежность, легкость намека и музыкальную ясность. В переводе решающим стало не буквальное следование синтаксису оригинала, а художественно эквивалентная перестройка строфы как единого жеста.

Строфа 11

Возврат к "лунетам" и оптическим приборам важен композиционно: стихотворение снова обращается к теме зрения и познания, но уже в регистре признания предела. Даже вооруженный стеклом взгляд остается ограниченным.

Строфа 12

Финал переносит мотив предела в эротико-мифологический план. "Двойная мета Алкида" соотносится со столбами Геркулеса и с самой идеей крайней границы мира; в контексте стихотворения этот образ работает как прозрачный шифр любовной кульминации. Контраст между "простаком" и "смелым" завершает игру между ученым знанием и чувственным опытом.

Комментарий к именам и реалиям

Береника

Имеется в виду созвездие Волосы Береники. Для любовной поэзии этот образ особенно удобен, поскольку уже в самом названии соединяет астрономический и галантный планы.

Дева

Зодиакальное созвездие Virgo. В строфе о плодородии этот небесный знак связан с земным урожаем.

Коринна

Традиционное условное имя возлюбленной в европейской пасторальной и галантной поэзии. Оно не обязательно указывает на конкретное лицо; скорее, это литературная маска героини.

Диана

Римская богиня охоты, в поэтической традиции тесно связанная с луной. Ее появление в стихотворении позволяет мягко соединить мифологию и астрономическую образность.

Феб

Аполлон как солнечное божество. В рокайльной поэзии он часто утрачивает торжественную монументальность и получает черты галантного персонажа, что происходит и здесь.

Фосфор

Традиционное античное имя утренней звезды, то есть Венеры перед восходом солнца. Сохранение этого имени в переводе поддерживает культурный строй стихотворения.

Млечный путь

Космический образ, перенесенный на человеческое тело. В этом переносе особенно ясно выражена поэтика текста: небесное последовательно становится чувственно-земным.

Алкид

Одно из имен Геркулеса. "Мета Алкида" соотносится со столбами Геркулеса как символом предела мира; в эротическом контексте стихотворения образ получает дополнительную, намеренно двусмысленную окраску.

Лунеты

Историческая форма обозначения зрительных приборов. Употребление этого слова помогает сохранить словесную среду XVIII века.

О переводах на русский язык

По данным открытых источников, доступных на 26 марта 2026 года, отдельных опубликованных русских переводов стихотворения "Do astronoma. Non plus ultra" выявить не удалось. Это утверждение относится именно к открытому цифровому полю и не исключает существования печатных, малотиражных или неоцифрованных публикаций, не индексируемых современными поисковыми системами. В пределах общедоступной цифровой среды настоящий перевод может рассматриваться как первый полный литературный русский перевод данного текста.

О характере настоящего аппарата

Настоящий аппарат имеет смешанный характер: он соединяет издательскую ясность с филологической добросовестностью. Его задача — не заменить специальное исследование по Нарушевичу и польскому Просвещению, а дать читателю необходимый минимум сведений для понимания текста, его жанровой природы, образного строя и переводческих принципов. Для строго академического печатного издания аппарат желательно дополнить сверкой по научному польскому изданию и расширенной библиографией.

Послесловие переводчика

Настоящий перевод следует оценивать не по отдельным строкам, а как единый художественный жест, потому что именно в цельности — его сила. Он не стремится быть красивее оригинала и не пытается превращать поэзию Нарушевича в музейную стилизацию. Его задача — передать легкость, музыкальность, рокайльную улыбку и прозрачную эротическую игру, без которых текст теряет свою жанровую природу.

Для перевода такого рода существенны три критерия.

Первый — интонационная точность. Важно сохранить не только содержание, но и сам способ говорения: мягкую дерзость, галантную свободу и легкость любовного жеста.

Второй — музыкальность. Этот текст должен не только читаться, но и звучать; поэтому слуховая естественность важнее буквального копирования синтаксиса.

Третий — образная цельность. Мифологические и астрономические имена не должны превращаться во внешний ученый декор; они должны жить внутри самой ткани любовной речи.

С этой точки зрения перевод стремится быть не суммой удачных мест, а непрерывным поэтическим движением.

Библиография

Источники и литература

Источники
Naruszewicz, Adam. Do astronoma // Polish Wikisource.
URL: https://pl.wikisource.org/wiki/Do_astronoma
Дата обращения: 26.03.2026.

Литература
Etkind, Efim. Poezija i perevod. Moskva.
Klimowicz, Mieczyslaw. Oswiecenie. Warszawa: PWN.
Kostkiewiczowa, Teresa (red.). Slownik literatury polskiego oswiecenia. Wroclaw; Warszawa; Krakow: Ossolineum.
Mify narodov mira: Enciklopedija. Moskva.


Выходные данные

Adam Naruszewicz. Do astronoma. Non plus ultra.
Перевод с польского Даниила Лазько.
Аппарат и комментарии составлены по состоянию на 26 марта 2026 года.

 Литературный анализ

Стихотворение Адама Нарушевича „Do astronoma. Non plus ultra” принадлежит к тому типу польской поэзии XVIII века, где классицистическая культурная выучка соединяется с рокайльной лёгкостью, анакреонтической свободой и галантной эротикой. Перед нами не философская ода и не сатирический выпад против науки, а изящное стихотворение-игра, построенное на сопоставлении двух способов видеть мир. Один взгляд направлен вверх, к звёздам, созвездиям и «стеклянному оку» учёного прибора; другой обращён к земной, телесно зримой красоте. Уже в этом исходном противопоставлении заключён главный художественный нерв текста: небо не отвергается, но как бы переселяется из космоса в тело возлюбленной.

Жанрово стихотворение соотносится с анакреонтической и галантной лирикой рококо. Его задача — не сообщить идею в отвлечённой форме, а создать тон: лёгкий, остроумный, подвижный, чуть насмешливый и чувственный. Поэтому Нарушевич последовательно избегает как высокой одической торжественности, так и грубой прямоты. Учёная речь, мифологические имена и астрономические термины не мешают чувственности, а служат её маской. Именно в этом состоит рокайльная природа текста: культурно высокое не отбрасывается, а снижается, одомашнивается и переводится в регистр любовного комплимента.

Формально стихотворение построено как цепь двенадцати катренов; краткая строфа обеспечивает ему лёгкость, быстроту переходов и эффект нарастающего остроумия. Польский оригинал написан силлабическим стихом, и эта строфическая компактность здесь особенно важна: мысль не разворачивается тяжёлым периодом, а движется короткими волнами. Благодаря этому почти каждая строфа даёт новый поворот общей метафоры, а весь текст сохраняет впечатление свободной, живой, легко льющейся речи. Риторическая энергия создаётся не громоздкой конструкцией, а сменой адресаций, параллелизмов, восклицаний и изящных смысловых переносов.

Композиция стихотворения основана на постепенном присвоении космоса. Сначала поэт обращается к астроному, который «стеклянным оком» (szklanym okiem) исследует «золотой дом небожителей» и следит, «где какой звёздный оршак движется». Уже здесь слышна двойная интонация: вежливое признание чужой учёности и мягкая ирония над ней. Во второй строфе эта ирония становится явной: астроном дивится «чужим чудесам» (cudom obcej natury), но «своей не знает». Тем самым задаётся главная антитеза текста — между дальним и близким, чужим и своим, научным любопытством и непосредственным чувством.

Дальнейшее движение строится как последовательный перенос небесных образов на Коринну. Поэт сначала допускает право астронома хвалить «волосы Береники» (wlosy Bereniki) и Деву, то есть реальные созвездия, но затем решительно заявляет, что не станет заглядывать в небо, поскольку находит его «и на этом свете» — в «украшении» и «портрете» Коринны. Это очень важный шаг: возлюбленная становится не просто красивее небесных тел, а их живым эквивалентом. Небо не противопоставлено ей как далёкая высота; оно как бы получает в ней земное воплощение.

Особое значение имеет то, что Нарушевич строит стихотворение не на отдельных сравнениях, а на единой системе образов, где каждое новое имя продолжает предыдущее. Так возникают Волосы Береники, Дева, Диана, Феб, Фосфор, Млечный путь, наконец Алкид. Эта цепь не декоративна: она организует внутренний сюжет текста. Волосы переходят в реальные косы Коринны; Дева — из созвездия в скрытый эротический подтекст девичества; Диана даёт образ лунного серпа и тонких рогов; Феб превращается из солнечного божества в ревнивого зрителя, глядящегося в водные зеркала; Фосфор, утренняя звезда, оказывается связанным с устами и дыханием; Млечный путь становится телесной метафорой; Алкид вводит мотив предела, за которым открывается «океан прелестей». Перед нами не каталог мифологических украшений, а живая система переозначивания, где небесное шаг за шагом утрачивает отвлечённость и становится чувственно ощутимым.

Центральный образ стихотворения — Коринна, но не как психологически разработанный персонаж, а как галантная героиня рококо, в которой сходятся астрономический, мифологический и любовный планы. Её красота описывается не прямым называнием, а системой культурных аналогий: лоб сопоставляется с луной, глаза — с зорями, волосы — с золотыми космогоническими мотивами, уста — с Фосфором. Однако эта условность не охлаждает образ, а, напротив, делает его более чувственным. Это одна из важнейших особенностей рококо: телесность не уничтожается изысканной формой, а становится особенно ощутимой именно через намёк, изящество и культурную опосредованность. Нарушевич не обнажает предмет, а приоткрывает его; не называет прямо, а заставляет читателя угадывать.

В этом отношении особенно показателен образ Феба. В высокой мифологической традиции Аполлон — божество света и гармонии; у Нарушевича же Феб ревнует к небрежно спущенным косам Коринны и, глядясь в «задождённые зеркала» воды, взъерошивает собственный золотой локон. Это типичное рокайльное снижение: мифологический персонаж утрачивает монументальность и превращается почти в салонного соперника. Так же работает и образ Дианы: её «стройные рога» — одновременно и лунный серп, и атрибут охотницы, и пластический контур, который переходит в описание лица героини. В обоих случаях миф не нависает над текстом, а становится частью игры.

Подзаголовок “Non plus ultra” играет в стихотворении конструктивную роль. Исторически формула связана с представлением о крайнем пределе мира и со столбами Геркулеса; в поэтической культуре XVIII века она могла функционировать и как учёный девиз, и как эффектная рокайльная виньетка. У Нарушевича этот смысл разворачивается постепенно. Сначала речь идёт о границах познания: астроном стремится всё дальше, вооружаясь «лунетами». Затем мотив предела переносится в эротическую сферу: за границей обычного зрения и учёной оптики начинается иное пространство, где действует уже не наука, а желание. Поэтому финальная «двойная мета Алкида» — это не только географический знак античной учёности, но и шифр любовной кульминации. Формула Non plus ultra в итоге означает не просто «дальше некуда», а «дальше начинается предел дозволенного».

Наиболее смелая и вместе с тем наиболее характерная для рококо строфа — это строфа с Млечным путём: „Widziec i mleczna… na dwu nadobnych wzgoreczkach droge”. Здесь весь предшествующий механизм переноса небесного в телесное достигает кульминации. Один из самых известных космических образов превращается в обозначение ложбинки между грудями, а сам акт видения подан как нечто полутайное, «украденное» краешком одежды. Это и есть вершина рокайльной техники Нарушевича: стихотворение подходит к границе откровенности, но не разрушает изящества. Эротика здесь не противопоставлена культурной условности, а существует внутри неё; смелость обеспечена именно недоговорённостью.

Существен и финальный поворот. После просьбы принести «все лунеты» поэт признаёт, что даже оптические приборы имеют предел: богами положена граница смертному зрению. Но за этой границей открывается уже не физическая вселенная, а «океан прелестей». Финальная антитеза — простак стыдится, смельчак млеет — завершает стихотворение не морализирующим выводом, а рокайльным афоризмом. В ней соединяются ирония, эротическая смелость и мотив предельной черты. Тем самым конец не просто подводит итог, а ретроспективно освещает весь путь текста: от учёного созерцания мира — к дерзновенному, но изящно замаскированному любовному видению.

С формальной точки зрения стихотворение отличается большой риторической подвижностью. Обращение к астроному задаёт интонацию живого диалога; симметрии типа «не так мил день / не так прекрасна ночь» придают высказыванию музыкальность; перечисления и повторяющиеся призывы («хвали… хвали…») усиливают плавность и грацию. При этом синтаксис не стремится к тяжёлой периодичности; напротив, он гибок, строфически расчленён и рассчитан на лёгкое слуховое восприятие. Именно поэтому Нарушевич столь далёк от жёсткой классицистической оды: его стих не декларирует, а скользит, переливается, подмигивает.

В целом „Do astronoma. Non plus ultra” — один из показательных текстов польского Просвещения, в котором учёная культура превращена в материал изысканной любовной поэзии. Его художественная сила заключается в редком равновесии между мифологической учёностью и живой чувственностью, между лёгкостью и точностью, между шуткой и желанием. Нарушевич создаёт стихотворение, где космос не опровергается любовью, а оказывается ею заново прочитан. Именно это соединение культурной памяти, рокайльной игры и прозрачного эротического намёка определяет особое место текста в польской поэзии XVIII века — и делает его особенно трудным и особенно благодарным для перевода.