Плач о грехе

ГЕНЕТИКИ ПЫТАЛИСЬ НАЙТИ «ГЕН СТАРЕНИЯ», А НАШЛИ В ДНК КАЖДОГО ИЗ НАС МОЛИТВУ, КОТОРУЮ ОНИ НЕ СМОГЛИ СТЕРЕТЬ...
Для профессора Алексея Ивановича Орлова ДНК была единственным божеством. Холодным, слепым, но всемогущим. Божеством, которое творило жизнь путем миллиардов ошибок и случайных совпадений. В своей сверкающей, как операционная, лаборатории на окраине Сколково он и его команда вели главную войну в истории человечества — войну со старением. Цель их проекта «Ковчег» была проста и безмерно горделива: найти и «отключить» те участки генома, что отвечают за увядание, и даровать человеку биологическое бессмертие.
Главным объектом их исследования была так называемая «мусорная ДНК» — те 98% генома, которые не кодируют белки и считались бессмысленным эволюционным эхом. Орлов был убежден, что именно в этом «мусоре», как в старом чулане, и прячется выключатель старения. Он смотрел на спирали ДНК на экране своего компьютера, и за этим стерильным, абстрактным пейзажем видел главную драму Вселенной — хаос, борющийся с порядком.
Однажды ночью ему позвонил руководитель отдела биоинформатики, молодой аспирант Симонов. Его голос по телефону звучал так, словно он увидел призрака.
— Алексей Иванович, мы нашли… нечто. В некодирующей последовательности 21-й хромосомы. Повторяющийся паттерн. Он не похож ни на один известный генетический маркер. Он… он небиологической природы.
Орлов примчался в лабораторию. На гигантском экране светилась визуализация. Среди хаотичного набора четырех «букв» генома (A, T, G, C) четко выделялся огромный, невероятно сложный, упорядоченный блок информации. Он выглядел как чужеродный файл, вставленный в живой код.
«Вирусная вставка? — лихорадочно заработал мозг Орлова. — Древний ретровирус, встроившийся в геном на заре человечества? Но структура… она слишком сложна. Это похоже на… зашифрованное послание».
Следующие два месяца были похожи на лихорадочный сон. Они проверили образцы ДНК со всего мира — европейцев, азиатов, африканцев, коренных жителей Амазонии. Послание было везде. В каждом. Идентичное до последнего «бита». Оно было фундаментальным свойством человека, как две руки или способность мыслить.
Поняв, что это не их область, они передали сам код — не раскрывая его источника — лучшим криптографам страны. Те работали в полной изоляции, уверенные, что взламывают некий вражеский шифр. Ответ пришел через полгода. Это было короткое сообщение: «Шифр не поддается полной расшифровке стандартными методами. Это не математический или лингвистический код. Он построен на принципах, близких к церковной музыке и сакральной геометрии. Единственное, что нам удалось сделать, — это перевести основной смысловой блок, используя в качестве ключа византийскую нотную грамоту. Результат прилагаем».
Орлов открыл файл. На экране появился текст. Он был написан на древнегреческом.
«Откуду начну плакати окаяннаго моего жития деяний? Кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию?..»
Профессор, человек, далекий от Церкви, не узнал этих слов. Но Симонов, который в детстве ходил в воскресную школу, побледнел как полотно и медленно осел на стул.
— Это… это Покаянный канон Андрея Критского, — прошептал он. — Первая песнь.
Орлов смотрел на экран, и по его спине, от затылка до поясницы, медленно сползла одна-единственная капля холодного пота. Мир, построенный им на дарвинизме и случайных мутациях, трещал и рушился. Оказалось, что в самой сердцевине человеческого естества, в его операционной системе, как вечное, нестираемое клеймо, записана не программа выживания. Там была записана программа покаяния.
Плач о грехе. Осознание своего несовершенства. Скорбь об утраченном рае. Это и было тем фундаментальным свойством, что делало человека человеком. Не гордость, а плач. И может быть… может быть, именно этот встроенный «вирус» покаяния, эта вечная неудовлетворенность собой и была тем, что запускало механизм увядания? Может, человек старел и умирал потому, что его природа неумолимо помнила о своем падении?