Варавва

Когда толпа, устав от выбора, как от мигрени,
скандирует имя, в котором больше согласных, чем смысла,
Варавва восходит на холм, не чувствуя ни коленей,
ни тяжести древа, ни — тем более — чётных чисел
своих преступлений. Он просто идёт выше,
туда, где воздух суше и небо землю не слышит.

Пейзаж упрощается: точка, прямая, брус.
Разбойник привык к железу, но не к такому масштабу.
Внизу копошится империя — кесарь, префект и трус,
ведущий под локоть какую-то местную бабу.
А Сын Плотника, чьё место теперь оправданно,
тает в толпе, становясь тишиной и правдой.

Здесь нет сияния, только пот и запах еврейской кожи.
Варавва глядит на ладони, где гвоздь обживает кость,
и думает: «Странно, мы с Ним чем-то даже похожи,
раз смерть перепутала адрес, придя ко мне в гости насквозь».
Но разница в том, что один превращается в слово,
а другой — в наглядное пособие для конвоя сурового.

Горизонт завален. Иерусалим в сумерках — это склад
камней, амфор и нереализованных ожиданий.
Висящий на древе не ждёт ни наград, ни расплат,
он просто становится частью архитектурных заданий.
Ведь крест — это тоже вид мебели, только в профиль,
и на нём одинаково корчатся — что Бог, что какой-нибудь профи.

Так время, экономя на смыслах, тасует свои листы.
И если один спасён, значит, кто-то другой — в остатке.
Варавва хрипит, созерцая с приличной уже высоты,
как вечность играет с историей в жмурки и прятки.
И Тот, Кто ушёл, уносит в горсти своё воскресение,
оставив нам запасные гвозди и головокружение.