Евангелие от Санчо

В провинции, где плавится слюда 
И время обращает камни в прах, 
Он выезжает из ворот туда, 
Где век распят на мельничных крестах. 
Он сед и сух. На нем — смешной доспех: 
Таз брадобрея вместо ореола. 
Он принимает на себя наш грех 
Под хохот пьяниц, произвол глагола.

За ним плетётся плотный человек, 
Смердящий луком, требующий хлеба. 
В его глазах — обыкновенный век, 
В глазах другого — отворилось небо. 
Пока толстяк храпит в тени олив 
(Или дубов?), не чувствуя угрозы, 
Тот молится, колена преклонив, 
Кровавые с лица стирая слёзы.

Мария ль, Дульсинея ль — в кабаке, 
Грязна, груба, в подоле носит сало. 
Но он, сжимая древко в кулаке, 
Возносит эту плоть на пьедесталы. 
И грязная девчонка из Тобосо, 
Очищена от скверны и стыда, 
Становится ответом на вопросы, 
Что задаёт летящая звезда.

Он принимает камни пастухов, 
Смех знати — за смех римских легионов. 
Безумец, взявший тяжесть всех грехов, 
Смешон на фоне «правильных» законов. 
Его Голгофа — мельничный помост. 
Гигантский крест крылами режет ветер, 
Бросая тень на искажённый рост 
Печальнейшего рыцаря на свете.

А после — смерть. В простуженной постели, 
Вернув рассудок (то есть павши ниц), 
Он отречётся от великой цели, 
Назвав себя глупцом из небылиц. 
«Я не герой. Я лишь Алонсо Добрый». 
Конец великой рыцарской мечте. 
…Но плачет Санчо у постели скорбной, 
Оставшись с этой верой в темноте.

Копьё ржавеет. Ужин на столе. 
И только Слово бродит по земле.