Случай у реки

 Была середина июля — то самое время, когда река пахнет тиной и детством, когда ершей ловят не ради еды, а ради самого факта их существования на крючке.
Данила сидел на берегу с удочкой и термосом. Термос был старый, с отбитой эмалью, но чай в нём держался горячим до самого вечера — это Данила ценил в вещах больше всего прочего: верность своей функции. Рядом лежал кекс в целлофановом пакете. С лимонной цедрой, чуть влажный внутри, как и положено порядочному кексу.
 Данила был старпомом — не на корабле, но по духу. Он умел молчать командно, смотреть горизонтально и говорить так, будто каждое слово стоит топлива. Стихи он тоже писал — неспешно, как плот по тихой воде, без рифменных выкрутасов, на вкус солодовые, плотные. Читал их вслух редко. Слушал себя внутренне — часто.
Лесть он любил умеренно, ложь — с пониманием, трёп о трипе — охотно, потому что трип — это всегда путешествие, а путешествие — это всегда сюжет.
* * *
Таню он увидел внезапно — как и всё важное в жизни.
Она стояла по колено в воде и топила мяч. Обеими руками, сосредоточенно, почти яростно. Мяч был оранжевый, надувной, с белыми звёздами. Он не хотел тонуть — вырывался, булькал, норовил выскочить, — но Таня была настойчива.
Данила раздвинул кусты — там росла густая ива, свисавшая до воды — и некоторое время наблюдал молча.
— Не мучай мяч, — сказал он наконец.
Таня обернулась. У неё были брови, нарисованные гуашью — густо, с вензелями на ногтях, — и взгляд человека, которого только что оторвали от важного дела.
— А ты кто? — спросила она.
— Данила. Вот чай. Вот кекс.
Он протянул кружку — она взяла. Отпила. Чай обжёг гланды, как ему и положено, когда пьёшь его с достоинством, не дуя.
— С лимоном? — спросила Таня.
— И с сахаром.
Она кивнула, будто это закрывало какой-то вопрос.
* * *
Они сидели у воды. Данила снова закинул удочку. Таня держала кружку двумя руками и смотрела на мяч, который покачивался у берега — обиженный, но живой.
— Ты героиня моих пьес, — сказал Данила.
— Каких пьес?
— Про стыд без срама.
Таня помолчала.
— Это как?
— Когда всё понимаешь, но ни о чём не жалеешь.
Она снова помолчала — чуть дольше.
— Ты кровь крови моей, — продолжил Данила без пафоса, просто как факт, — та, о которой я думал. С кем ути-пути и прочее. Во всех деталях.
Таня посмотрела на него внимательно. Потом на мяч. Потом снова на него.
— Зда тебе и Пи, — сказала она. — Сунь в реку пальчик. И посмотри - что будет.
Данила сунул. Палец ушёл в ил неожиданно глубоко — река держала цепко, как кляр держит рыбу. Он засмеялся — тихо, по-старпомовски — и в этом смехе утонуло что-то, что он давно собирался сказать, но так и не сказал.
* * *
Ершей они жарили у костра. Таня чистила, Данила жарил. Ветер трепал ветки и цеплялся за облака. Где-то в воде щука гналась за раком — это угадывалось по всплеску, по внезапной тишине после.
Данила взял мяч — он лежал рядом, всё такой же оранжевый — и погладил его рассеянно, как гладят кошку, когда думают о другом.
Мяч не оценил. Он вздрогнул, выскользнул, покатился по траве — сначала медленно, потом быстро — и пропал в темноте за кустами.
Таня проводила его взглядом.
— Жалко? — спросил Данила.
— Нет, — сказала она. — Он сам.
* * *
Они пили чай с текилой — сначала по очереди, потом одновременно, из одной кружки, что было неудобно, но никто не жаловался. Иногда ржали — громко, без причины, как ржут люди, которым хорошо и немного странно от этого. Иногда молчали — плотно, без зазора.
Ночью, в палатке, был кекс — вчерашний, чуть зачерствевший по краям, но в середине ещё мягкий. Они ели его в темноте, роняли крошки, не искали.
* * *
Мяч нашёлся утром — сам. Лежал у воды, мокрый, целый, с виноватым видом.
Таня посмотрела на него. Данила посмотрел на Таню.
— Воскрес, — сказал он.
— Бывает, — сказала она.
На том и точка.