Дуэнде панелек

Нож зазубренный в кулаке. Паштет роскоши.
Мажу хлеб бытия — пластилина полуденный дар.
На кухне тараканной, под сором оплошности,
Пляшет серых дуэнде настойный загар.

Оловянный их шепот: пьют кефир, валерьянку и горькую.
Им не страшен мой крест, им не в тягость святая вода —
Она выдохлась в пластике, скомканном под конфоркою,
Там, где чеки и пыль собирались комками, года.

Лица без лиц, но с глазами, в которых прописано,
Как панельные соты врастали в суглинок и плоть.
Они не заходят — они здесь навечно, как истина,
Которую со стен арматурных облезлых уже не сколоть.

Напялив свой фартук, толпою хохочут: «Мажь гуще, поэт!
Твой паштет — это всё, что осталось от завтрашних дней.
Другой здесь валюты и смысла в помине и нет.
Ты ешь, не давись, привыкая к породе теней.

Мы - твоя совесть, плита, и твой долг обречённый.
Мы не даем позабыть: здесь не живут, а лишь длятся».
И солнце заката, как слиток, в окно занесённый,
На старой клеёнке несмело пылинки роятся.

Они не едят. Они смотрят, как я совершаю обедню.
Их много. Их тысячи в каждой щели и во шве.
Это как ритуал. Это месса. Последняя. Средняя.
С запачканным старым ножом в голове и в траве.

Там,за окном — старый дом, и провал горизонта.
Чертей тех не выгнать. Мы впаяны в этот рельеф.
Нет новых домов. Нет надежд. Нет единого фронта.
Только я. И дуэнде. И намазки немой барельеф.

Фигуры колпачные молча кивают. Они одобряют мой голод.
Я мажу жирнее. Я мажу по самой черте.
Я — их поэт. Я — их тщательно взращенный солод.
Я — их обед. В абсолютной своей правоте.