Не хмурься кактус одинокий...

Панура, кактусам самотным,
Я падпіраю родны кут.
Замест ягнятак – агнямёты.
У шклянцы з мёдам – яд цыкут. *

25.03.2026
PS:
* Каму не даспадобы «яд цыкут» (а множны лік ад гэтага вёху, ці – цыкуты, усё ж дапушчальны), можна наладзіць нешта, напрыклад, з пакутамі.
У шклянцы шчасьця – яд пакут.
У рэчцы (рэштках) шчасьця – плынь пакут.
За кроплей шчасьця – плынь пакут.
…………………………..
Ці, нарэшце, нешта ў гэтым родзе-узводзе.

А вообще-то – чуть подыграл Тане П.
Она, в «литературном дневнике», выставила текст замечательного поэта Евгения Чепурных... Правда, мне показалось (по ссылке), что оный (текст) автором почему-то со страницы удалён.
А посему... Понаглею и воспроизведу так, как у Тани.

мать Земля, ты, как мы, не права и бессильна под стылой золою.
слишком малая степень родства между Небом и грешной землею.
и хотя соловьи и дрозды тешат душу живым песнопеньем,
слишком много огня и воды – между жизнью и Божьим прощеньем.
вылью кактусу воду в горшок и добавлю кагору до кучи.
он такой же, как я, мужичок (и такой же, зараза, колючий).
я привык с ним в согласии жить, утепляться от снега до снега.
нам еще с ним коптить да коптить это строгое, вредное небо.
и смотреть, как горит синева. и шептать в благородном бессильи:
– мать Земля, ты чиста и права... это мы тут... слегка... нашалили...

А уже, если возвращаться к легендарному «Парусу» Лермонтова (зашедшему к самому М. Ю. от Марлинского-Бестужева), то с ним хватало по самое...
А и я – поупражнялся, в своё время.

«Ничего против Лермонтова!»

Белеет парус одинокий,
Как лебединое крыло,
И грустен путник ясноокий,
У ног колчан, в руке весло.
(А. Марлинский (Бестужев))
--------------------------------------

Опять крылом белеет парус,
небес лаская окоём.
Покоем вынянчена ярость
у одинокости-вдвоём.
От правды счастия немного.
Но всякой норме вопреки
восторгом теплится тревога
простой бестужевской строки.
(28.07.2020)
PS:
Тяжбы вокруг «переклички» Лермонтова с Марлинским (А. А. Бестужевым) начались, по крайней мере, с прошлого века. То, что четырнадцатилетний Михаил (начинающий!) заимствовал из «Андрея, князя Переяславского» целые строфы, говорит лишь об увлечении неизвестным (1828 г.) автором и поисках-упражнениях юного неофита. С «Парусом» – куда интереснее! Во-первых, при жизни не печатается (хотя в рукописном варианте сей шедевр – без оговорок! – не мог не дать о себе знать). Во-вторых… Два варианта и эволюция знаменитой строки: от «Белеет парус отдалённый» к первоисточнику, с превращением «одинокий» в «одинокой». В-третьих, кликнутый зачин вырастает в иную тему. Вызов – Ответ. Расставание с юношеским увлечением, не чуждым откровенным «перепевкам». С «Кавказским пленником» и «Корсаром».
В прошлые века такие переклички никого не возмущали. Напротив… Развитие темы, её трансформации. Увлекательно! Гвалт стали поднимать лишь с некоторых пор: разного рода развенчатели и «борцы с плагиатом». Обыкновенно – бездарные и ничего в Поэзии не смыслящие.
А с подачи Лермонтова (отнюдь не с Бестужева) «парус» зажил своею жизнью, заговорил… – Фофанов, Катаев, Окуджава, Юлий Ким, Владимир Каденко… Вот и я примазался (а и было уже где-то…).
Пушкин… Его «переклики»: с Державиным, Жуковским… Здесь я «воткнул»: про «одинокость вдвоём» и «От правды счастия немного». В зачин «Моцарт и Сальери» (1930) и в «Пора, мой друг, пора!» (1934). Именно в последнем мне слышится отклик уже на «Парус» (пусть и не напечатанный).

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит –
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь – как раз умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля –
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.

Впрочем, ещё в 1821-м у самого А.С. была «Идиллия Мосха». Да мало ли чего (и у кого)…
Портреты...
Слева – Александр Александрович Бестужев, справа – Михаил Юрьевич. Первый погиб в сшибке с горцами в районе Адлера (1837). Пушкина подстрелили в тот же год в январе. Лермонтова – в 1841-м…

Вдогонку этому (тем же летом 2020-го) я запустил уже более пространную «объяснительную» («О пользе чтения бумажных источников для любителей мистики»). А затем – «Материалы. Как возможное примечание к «Парусу», затесавшемуся «Между Музами»»...
А было и после того (изрядно!)...
Как-то так. Округ ветразей-парусов-кактусов-эросов-пеплосов.
Да. – Одно из моего Блока (отромансированное, кажется, Зубовым):

Дым от костра струёю сизой
Струится в сумрак, в сумрак дня.
Лишь бархат алый алой ризой,
Лишь свет зари – покрыл меня.
Всё, всё обман, седым туманом
Ползёт печаль угрюмых мест.
И ель крестом, крестом багряным
Кладёт на даль воздушный крест...
Подруга, на вечернем пире,
Помедли здесь, побудь со мной.
Забудь, забудь о страшном мире,
Вздохни небесной глубиной.
Смотри с печальною усладой,
Как в свет зари вползает дым.
Я огражу тебя оградой –
Кольцом из рук, кольцом стальным.
Я огражу тебя оградой –
Кольцом живым, кольцом из рук.
И нам, как дым, струиться надо
Седым туманом – в алый круг.
(Блок А.)

А уже у самого (если сугубо о пиитских перекликах) – десятки...
Как – напрямую, так и в «околесицу».
Так, в «больничной сотне» (в каких-то 12 дней) Парус поминался мною не единожды. И это – при доминации там Бродского!
Возьмём хотя бы за нумером 27 («Людоедское»).

Бессонница. Часть женщины. Стекло.
– Строку нашёл. С неё и начинаем.
Там в рифму было… А у нас – влекло.
Куда?! Зачем? А хоть поднять чинарик.
Я не курю. Но в урну опустить.
Очистить близлежащее пространство.
Тупая боль в подлокотной кости
Лишает мир нелепого убранства.
И птичий щебет будто насеком.
Ага! Гомер. С тугими парусами.
Но вот, подуло утлым ветерком.
Пусть петухи останутся в Рязани.
Часть женщины, достойная любви.
А целую циклопы умыкнули.
У нас теперь иные корабли.
И Мандельштам с Есениным уснули.
Иосиф! Части речи подавай!
По ломтикам. Отборные – филейно.
Глаголом пышным дышит каравай.
И не забудь бутылочку с портвейном.
Откушаю. В башку ударит хмель.
И не скажи, что было понарошку.
Не даром, под закуску, тучный шмель
Боднул моё высокое окошко.

Ну, и что!? – Бродский, Мандельштам, Есенин... Какие-то «паруса»... Причём здесь Лермонтов!?
А я-таки – и его, там (между всеми), чую... С его Одинокостью.
У меня это (к такому) попёрло ещё с того «прорывного» – 2011-го.

К гадалке не ходи: прогневалась природа.
Прогнулись небеса, мурыжит за окном.
Как карту не клади, как не тасуй колоду,
В душе – не благодать, а форменный Содом.
И тягостно лежать пластом в пустой постели,
И некуда нести расхристанную плоть.
Что лучше: утолить постылую в борделе
Иль в речке утопить? Прости меня, Господь!
Ни крышки мне, ни дна. Ни даже середины.
В конце туннеля – мрак и тёмен сам туннель.
Хоть по лбу бей меня, хоть в лоб – а всё едино:
Не сдвинется корабль, коль крепко сел на мель.
Кромешники снуют, бряцая кандалами.
Грозятся заточить. Да я и так в тисках!
Смешная жизнь моя, зачем же ты дана мне?
Тебя – не оборвать и не начать с листа.
Ну, что обрящет тот, кто ничего не ищет?!
Чей ветром сорван флаг и парус весь измят.
В чьём сердце – не огонь… Сплошное пепелище.
Кому не в радость свет и даже Бог – не свят.
(Уныние, 23-25.8. 2011)

Не совсем – туда?! Скорее – мимо?! – Ну, да. Ну. Да...