Прощённое воскресенье. Тяжело в учении 3

Леван вновь осознал себя стоящим на «вершине мира». Но в этот раз земля не покоилась внизу – она стремительно неслась навстречу, будто он пилотировал невидимый аппарат, закладывающий крутое пике. Леван понимал: это не он летит над хребтами Кавказа к Каспию, это сама равнина, припорошенная грязным, серым снегом, бросается в лицо, делая детали пронзительно отчетливыми.

За рекой проступил поселок. Высокий минарет, похожий на типовую водонапорную башню, вонзался в низкое небо. Место выглядело странно: земля была изрезана глубокими траншеями. Люди внизу будто боялись ходить по поверхности, предпочитая прятаться в полуподземных лабиринтах. На крышах домов метались фигурки с автоматами, что-то выкрикивая в пустоту. Вдоль улиц застыли остовы автобусов с выбитыми стеклами. Внутри сидели люди – неподвижные, покорные холоду, они никуда не ехали и не выходили, превращаясь в часть этого мертвого зимнего пейзажа.
Вокруг поселка сон громоздил привычные кошмары: хаос из военных и гражданских, женщин, воздевших руки в молитве, и застывших орудий. Это была осада, лишенная логики – на окраине мужчины, не таясь танковых дул, сверкали в земном поклоне белыми пятками.

Нарастающий гул возвестил о приближении «вертушек». Леван вскинул взгляд и замер. Там, в небесном мареве, проявилось нечто иное – несоизмеримо более масштабное, чем игрушечный макет поселка внизу.

Из мерцающих точек и штрихов соткался Тетрарх. Его темный силуэт – получеловека-полуптицы – парил в той же плоскости, что и Леван. Существо казалось отлитым из полупрозрачного обсидиана: сквозь его мощную грудь и заломленные крылья просвечивали холодные огни иных миров. Этот Мистический демиург взирал на происходящее внизу с ледяным равнодушием архитектора, чей чертеж оказался безнадежно испорчен.

Все его тяжелое, осязаемое внимание было приковано к Левану.

– Зачем ты здесь? – мысленный вопрос Тетрарха пророкотал в сознании, как вибрация тектонического сдвига.

– Ты хочешь их убить, – ответил Леван, всматриваясь в задымленную пустоту внутри исполина.

– А ты стремишься мне помешать? Для этого ты здесь? – в мысленном голосе Полуптицы не было и тени вопроса, лишь констатация факта.

Леван хотел выкрикнуть «Да!», но почувствовал, как чужое, бездонное сознание мгновенно считало этот порыв, снабдив его коротким, сухим комментарием: «Ты не осознаешь, насколько не равны силы?»

Будто в подтверждение, Тетрарх расправил исполинские крылья. Он закрыл бы собой полнеба, не будь его контур полупрозрачным, словно вырезанным из темного эфира. Сквозь зыбкое, измененное тело Архетипа Леван видел, как на бреющем полете проходят военные вертолеты. Они равнодушно выпускали ракеты по домам, взрезая тишину поселка взрывами. Паника, крики и смерть внизу ни на секунду не отвлекли визави от Левана.

– У тебя не хватит сил мне помешать, – голос сущности прозвучал как окончательный приговор. – У тебя никогда не хватает сил встать на моем пути.

В ту же секунду пространство сна дрогнуло и осыпалось. Леван не успел возразить – реальность пересобралась за мгновение. Грязный снег и зимняя стужа исчезли, сменившись знойным маревом раннего лета.

Теперь он видел себя на иной земле. Чувство полета сменилось тяжестью ответственности: Леван осознавал себя командиром целой армии. Он был загнан в угол, окружен коварным врагом, чья неведомая мощь стремилась затянуть его полки в свои жернова и стереть в прах.

Названия местностей всплывали в сознании сами собой, как и прежде, но теперь это был не Терек и не Первомайск. Это был не Кавказ.

Неман. Несвиж. Слуцк...

Почему Слуцк? Ответ пришел вместе с горьким привкусом пыли на губах: потому что Минск уже рукоплещет французскому маршалу Даву. И его Второй Западной армии, зажатой в тиски, остается единственный путь из окружения – на Могилёв.

Зрение Левана вновь сфокусировалось на Крылатом Демиурге. Теперь они поменялись сторонами света: Леван оказался в восточной части неба, а его преследователь – на западе. В это мгновение Тетрарх заговорил, и его голос диктовал саму историю:
– Заставить Багратиона идти в Могилёв либо отбросить в Пинские болота. В обоих случаях моя армия окажется в Витебске раньше, и уничтожение его обескровленных полков станет делом нескольких дней.

Исторический реверс удался. Наполеон уже простил своего брата, вестфальского короля Жерома, за неспособность разгадать маневры русского генерала. Простил, потому что «Его Гений» уже готовил лавровый венок за искусный загон Багратиона в полесские топи. Даву уже в Могилёве – ловушка захлопнулась, и дорога из Новогрудка должна была вести лишь к гибели.

Но Леван, ощущая себя Багратионом, прошедшим Бородино, лишь горько улыбнулся. Даву напрасно надеялся утопить Вторую армию в трясине.

– Твои доносчики не утруждали себя, отрабатывая французские франки, – мысленно произнес Леван.

– Да… – в голосе Темнейшего промелькнула горечь. Теперь он казался почти человечным, будто маска Демиурга на миг дала трещину.

Шпионы из окрестных местечек, припрятывая монеты на черный день, не спешили помогать «лучшей армии Европы». Именно эта тишина позволила целой армии бесследно исчезнуть из поля зрения маршала Даву и легких войск князя Антоновского.
Комендант недавно построенной Бобруйской крепости, генерал-майор Игнатьев, выбрался из осажденной цитадели по подземному ходу. Встретив Вторую армию на слуцком направлении, он скрытно провел ее под защиту крепостных стен. Оказалось, Игнатьев не только виртуозно владел разведданными, но и вопреки путаным директивам штабов собирал под свое крыло разрозненные части, фактически превратив Бобруйск в неприступный бастион, спасший армию от уничтожения.

– Тебе удалось выбраться из капкана, но я не забыл твоего приказа: «Вселить в солдат убежденность, что неприятельские войска не иначе как сволочь с того света», – теперь сам воздух вибрировал от издевательского хохота Темнейшего.
Леван – или теперь уже Багратион? – вспомнил свою странную смерть, которой и по сей день не находил объяснения. Казалось, даже у ветра был слух, донесший в Петербург веские доказательства предательства в высшем генералитете.

– Ничего объяснять не надо, у нас разные весовые категории, – отрезал Тетрарх. Его полупрозрачный силуэт вновь начал уплотняться, наливаясь тяжелой тьмой. – Это мои люди принесли тиф и дизентерию в непокорную Бобруйскую цитадель. Ни одна крепость в мире не стояла четыре месяца в полной осаде...

«Четыре месяца, – пронеслось в сознании Левана. – Багратион уже умер от гангрены к тому времени, когда русские вернулись к так и не сдавшемуся Бобруйску».

Пространство сна вновь совершило резкий кувырок. Декорации сменились мгновенно: под ногами снова был Кавказ. Но расстановка сил изменилась – теперь Леван занимал западную часть небес, а его визави стоял напротив, готовясь к отчаянному прорыву. Получеловек-полуптица больше не походил на императора, он воплощал в себе стихийную, мятежную силу гор.

– У тебя не хватит сил мне помешать, – трезво заметил Тетрарх. – Я уйду.

– Невзирая на недостаток людей? – Леван почувствовал, как холод былого знания диктует ответ. – Ты погибнешь при прорыве за Терек.

Темнейший замер. В его задымленном, полупрозрачном взгляде на миг отразилось искреннее замешательство.

– Зачем тебе это? – тише, почти по-человечески спросил он. – Ты же горец, как и я.

– Я – русский, – напомнил Багратион, и в его голосе проступил металл эпохи двенадцатого года. – А ты прикрылся женщинами и детьми своей же веры. Ради чего? Здесь, у тебя на пути, сейчас погибнут отборные парни, которых ты, я подозреваю, умышленно обменяли на твои франки. И твои погибнут – без счета.

– Ну, раз уж ты понимаешь, что за всё договорено и заплачено – тем более, убери их, – в голосе Демиурга послышалась вкрадчивая, змеиная логика. – Зачем федералам напрасные жертвы? Тем более – людей, обладающих даром Багратов. Не стоит разбрасываться таким наследием. Вас на земле почти не осталось.

Леван молчал. Перед его внутренним взором, наложенным на полупрозрачный силуэт Тетрарха, уже разворачивалась бойня. Он видел, как на позиции ГРУ выдвигаются фанатики, всерьез верящие в свой вожделенный рай. Видел залегшую в засаде «Альфу», которая вот-вот услышит в эфире то, что не сможет предотвратить…

– Это лобовая атака, – выплюнул Леван. – Любимая тактика твоих Верховных Жрецов, вечно заметающих следы.

Наверное, он закричал в голос, потому что в вязкое марево сна ворвался встревоженный шепот Полины:
– Тише, тише… Это всего лишь сон.

Леван рывком сел. Сон отпустил не сразу, оставив во рту сухой привкус железа, как после долгого бега. Сердце колотилось где-то в горле.

Он оглядел комнату на Пугачева: обшарпанные обои, тусклый свет уличного фонаря, гора одежды на стуле. Никаких армий, никаких крылатых демиургов — только затекшая спина и холод от окна. Он попытался ухватить за хвост ускользающую, как дым, мысль: «Если ты не человек – зачем же принимать облик человека?»

Сознание больше не находило адресата. Тетрарх растворился, оставив после себя лишь какую-то горечь и странное ощущение жизни, как чьей-то игры.

Полина во сне прижалась к его плечу, тонкая и беззащитная. Всего полгода назад они целовались на Кронверкской набережной, и пределом их тревог были голодные чайки, наглым веером вырывающие батон из рук. Безопасный мир сам по себе сузился до размеров операционной и кафельного безмолвия палат послеоперационного блока.
Тбилисская бабушка Ната на чьи-то расспросы – «не рано ли твои внуки взяли оружие?» – лишь вздыхала: «На войне мальчики быстро взрослеют». Леван начинал понимать её правоту. Та самая «сволочь с того света», о которой кричал во сне Демиург, теперь каждую смену калечила его ровесников, заставляя их выть по ночам от фантомных болей.

Его странный сон о Багратионе и Тетрархе не был бредом, порожденным джойстиком приставки. Сознание просто искало кирпичи, чтобы выстроить баррикаду между собой и хаосом, перемалывающим пацанов. Поймет ли Полина эту его личную дуэль с полупрозрачным существом, торгующим чужими жизнями? Или решит, что у Левана от напряжения просто едет крыша? Проверять не хотелось.

«Если ты не человек – зачем же принимать облик человека?» – вопрос пульсировал в висках, пока за окном ледяной ветер гонял мусор по неширокой улочке Пугачева.
Леван осторожно поправил одеяло, укрывая плечо девушки. Надо было поспать. Завтра – точнее, уже сегодня – ему предстояло снова войти в пропахшие гноем и вареной капустой коридоры, где никакой Тетрарх не посмеет ему диктовать свои правила. В этом мире, между капельницами и суднами, власть Демиурга заканчивалась там, где начиналось упрямство восемнадцатилетнего санитара.