Вечер марта

  Быстр и ярок закат марта.
  Дорога горит, изнывает лужами. Сверкают сухие паутины ив.  В полях  слабо мерцает розовое в водяных остатках снега.
  Семь больших, тяжёлых тёмных птиц высоко пролетают над дорогой  и садятся на макушки елей метрах в трёхстах от меня. Далёкие силуэты, обращённые к солнцу. Таинственная, непонятная мне вечеря. Хочется разгадать её. Прислушиваюсь в пути, но ничего не слышу: велосипед шуршит зернистым ледком по краю дорогу и замерзающими грязями.   Останавливаюсь напротив и смотрю на неподвижные птичьи флюгера. Слышу далёкое квохтанье, лёгкое бормотанье. Понятно: тетерева.
  По зеленоватому высокому небу плывут чистые небесные иероглифы облаков. До того они невинны, первозданны, невесомы, что внезапный приступ грусти охватывает сердце. Кажется, небо только что родилось, сейчас, на твоих глазах. И есть в его явлении что-то вечное, древнее и одновременно новорожденное. Эти детские, невинные пёрышки, стружки, кудели в вечной обители небес… 
  В полях у Елюги открываются заречные дали. Везде таинственные лакуны цветовых провалов, их вдохи и выдохи. Ни осенью, ни летом не увидишь такой волшебной чересполосицы: весь видимый горизонт розоват; под ним – нежные сиреневые полосы лесов; ещё ниже сиреневое уходит в воздушные вытянутые мазки синевы, под  которыми чистейшие  малахитовые островки сосен; где-то томятся глубокие тени, где-то приливы уходящего солнца. И всё это мартовское торжество скользит по долине Елюги и Вели, искрится, перетекает одно в другое
  На юге вырезан молодой серп луны. Холодит, бодрит от него сердечко.
  Солнце уходит в сосновую чащу и зажигает красные стволы. Видно сквозь хвою его возящееся око. Ворочается, укладывается спать.
  Небо ещё больше зеленеет, ещё больше холодит лунный рожок. И прохладно от пустоты берёз, залитой знобким, розовым. Колючими иглами обносит лужи. Белеет грязь дороги, стягиваются, ёжатся глины.
  И быстро начинает смеркаться.