Верста за верстой

 Выехали на рассвете.
Деревушка ещё спала — только петух где-то за плетнём объявил миру о начале нового дня, да старая берёза у колодца качнула ветвями вслед телеге, как будто прощалась. Пушкин устроился на соломе, подложив под голову суконный сюртук, и прижал к груди том — потрёпанный, с загнутыми углами, пахнущий чернилами и чем-то ещё, домашним.
Возница тронул вожжи. Лошадь всхрапнула и пошла.
* * *
Он был молод — моложе, чем казался со спины. Широкие плечи, светлые волосы под картузом, руки привычные к вожжам. Ехал молча, смотрел на дорогу. Изредка причмокивал губами, понукая кобылу, и та послушно прибавляла шагу — ненадолго, потом снова оседала в прежний ленивый ритм.
Пушкин смотрел на его спину и думал о своём.
Думал о Петербурге — о том, как въедет в город к вечеру, усталый и пропылённый, и как зажгутся первые фонари, и как будет пахнуть Нева. Думал о стихах, которые никак не складывались последние недели — крутились где-то на краю сознания, дразнили, но не давались. Думал о том, что хорошо бы время шло помедленнее. Что хорошо бы не стареть.
Въехать в старость молодым — мелькнула мысль, и он усмехнулся сам себе.
Возница не обернулся.
* * *
К полудню дорога стала хуже.
Колёса проваливались в рытвины, телегу кренило то влево, то вправо, солома разъехалась, и Пушкин никак не мог найти удобного положения. Мухи кружили у кобыльего хвоста с деловитым жужжанием, комары находили своё с методичностью, достойной лучшего применения.
— Долго ещё? — спросил Пушкин.
— К вечеру доедем, — сказал возница.
Больше не разговаривали.
Пушкин открыл том, попробовал читать — буквы прыгали на ухабах. Закрыл. Стал смотреть на облака. Насчитал четыре, потом сбился, потом бросил.
Дорога тянулась рваной раной через поля. По обочинам стояли васильки — густые, синие, бесконечные. Красивые, если смотреть просто так. Но их было так много, что от их синевы начинало что-то сжиматься где-то под рёбрами — необъяснимо, без причины.
Мрачные, — подумал Пушкин про васильки и сам удивился этому слову.
* * *
Возница молчал всю дорогу.
Не угрюмо — просто молчал, как молчит человек, которому не о чем говорить или которому достаточно дороги, лошади, неба над головой. Пушкин несколько раз ловил себя на том, что смотрит на его затылок и пытается угадать — о чём он думает? Или не думает ни о чём?
Один раз возница соскочил с козел, поправил что-то в упряжи, похлопал кобылу по боку. Обернулся мельком — светлые глаза, спокойные, пустые почти — и снова взобрался на место.
Пушкин отчего-то поёжился. Не от холода — день был тёплый.
Просто так.
* * *
Колёса к вечеру разошлись окончательно и завыли на все голоса — тонко, протяжно, как будто жаловались на что-то. Пушкин прикрыл уши руками, потом засмеялся сам над собой и стал смотреть, как вдали начинают угадываться очертания города.
Петербург проступал из сумерек медленно — сначала шпили, потом крыши, потом огни.
— Приехали, — сказал возница, натягивая вожжи у заставы.
Пушкин слез с телеги, отряхнул сюртук, расправил плечи. Подышал городским воздухом — дымом, водой, чем-то каменным. Обернулся, полез за монетами.
Возница взял, не считая. Кивнул. Тронул вожжи.
Пушкин смотрел ему вслед — телега уходила в сторону, растворялась в вечернем городе — и никак не мог понять, отчего на душе осталось что-то смутное. Не тревога даже. Просто тень какая-то. Холодок между лопаток — как от чужого взгляда.
Он пожал плечами и пошёл в город.
Фонари зажигались один за другим. Впереди была целая жизнь.
Имени возницы он так и не спросил.
Звали его Дантес.