Трамвай ушёл

Трамвай ушёл
Он понял это не сразу. Понимание пришло как-то тихо, без вспышки, без удара — просто однажды утром поймал себя на том, что стоит у окна и смотрит на пустую улицу, и не знает, зачем смотрит. Словно ждёт кого-то. Словно привык ждать.
Они не ссорились. В этом-то и была вся беда.
Ссора — это хотя бы что-то живое: голоса, слёзы, хлопнувшая дверь. А здесь была только тишина. Красивая, ровная, как скатерть на столе, за которым давно никто не ужинает. Она отвечала на сообщения — коротко, вежливо. Иногда не отвечала вовсе. Когда он звонил, в трубке слышалось что-то далёкое, почти безразличное, и он начинал путаться в словах, коверкать фразы, говорить не то — как будто забывал родной язык прямо в процессе разговора.
Однажды он написал ей длинное сообщение о том, как прошёл дождь и как пахло после него мокрой листвой и железом трамвайных путей, и что он думал о ней. Она ответила: «Хорошо».
Он перечитал её ответ раз пять. Потом убрал телефон.
Его приятель — циник, острослов, человек без сантиментов — однажды сказал ему за чаем, без всякого повода:
— Знаешь, в чём разница между любовью и привычкой? В любви тебе хорошо рядом с человеком. В привычке — тебе просто плохо без него.
Он тогда отмахнулся. Теперь вспоминал.
Он спрашивал себя: когда это началось? И не мог найти точку. Не было момента, когда всё сломалось, — было долгое, почти незаметное остывание. Как чай, который забыл выпить. Кладёшь руку на кружку — а она уже еле тёплая.
Он придумывал причины. Говорил себе: она устала, у неё работа, у неё своя жизнь, всё наладится. Строил объяснения, как строят плотину против очевидного. Но вода всё равно просачивалась.
Не лежит к тебе душа её.
Это была не мысль даже — скорее ощущение, которое он гнал от себя, потому что с ним нельзя было спорить.
Последний раз они виделись в кафе. Она пила кофе и смотрела куда-то мимо него — не грубо, нет, просто... туда, где его не было. Он рассказывал что-то, она слушала вполуха, кивала. Потом сказала, что ей пора.
Он проводил её до остановки. Подошёл трамвай. Она шагнула в двери, обернулась:
— Пока. Увидимся.
Двери закрылись.
Он стоял и смотрел, как трамвай уходит. Рельсы блестели после дождя. Где-то за домами гудел другой трамвай — далеко, приглушённо, как эхо чего-то, чего уже нет.
Он ещё немного постоял. Потом пошёл домой.
Ночью он долго не спал и думал о том, что, наверное, правильнее всего было бы позвонить ей. Объясниться. Спросить прямо. Но рука не тянулась к телефону — и он понял, что это тоже ответ.
Иногда всё уже сказано тишиной.
Под утро он заснул. А когда проснулся, то лежал несколько минут и прислушивался к себе. Боль была — но другая. Не острая, а глухая, как отходящая анестезия. Значит, живой.
Он встал, умылся. Сварил кофе. Посмотрел в окно: трава вдоль тротуара была ещё мокрая после ночного дождя, и на ней блестело что-то — то ли роса, то ли просто свет.
Её там не было. Нигде не было. Ни в сердце, ни в мыслях.
И он решил, что соберёт всё, что осталось, — аккуратно, без суеты. Заклеит что клеится. Отпустит что не клеится. Не из злости — просто потому, что так надо. Потому что и он сам чего-то стоит. Этого он раньше как-то не помнил.
Трамвай ушёл.
Но ведь это ещё не значит, что некуда идти.


Он:
Если сердце её мне не принадлежит,
Если путаю мысли, забываю слова, коверкаю падежи,
Если уши устали от тишины, лапши, недосказанности, ото лжи,
Значит пора менять направление, в жизни, ориентиры, цели, мечты…

Она:
Если сердце его мне не принадлежит,
И не важно что всё получалось как будто, почти.
Вот мой путь, и выходит ему со мной не с ноги,
Не лежит к нему душа моя — и в обратном себе не лги.

Он:
Вот дорога моя, но ей не с руки со мной.
И не стоит искать причины, выяснять, разбирать, ибо
Это моя стезя — и ей со мной опять недосуг,
И душа её не слышит ни дождей моих, ни колыбелей вьюг.

Она:
Это моя дорога, а ему со мной как всегда не с руки,
Не нужны ему ни тихие песни мои, ни тепло вопреки,
И не знаю: подруга я ему ещё, и он мне всё так же друг?

Вместе — тихо, почти одновременно:
А дорога в ад вымощена из намерений благих.

Он:
Нет, не звонит она. А если позвонит — сделаю отбой.
Ни к чему и не зачем. Поздно, ушёл трамвай,
И следов не осталось. А повсюду трава, трава,
А в траве чего только нет. Нет только её,
Запоздалое эхо гудков плывёт, растворяется над колеёй.

Она:
Нет, не звонит он. А если позвонит — сделаю отбой.
Запоздалое эхо гудков плывёт, растворяется над колеёй.
Нет только его.

Он:
И — ничего, ничего ни в сердце, ни в мыслях, ни в рваной душе.
Собери все осколки, заклей, залатай, где можно — зашей.
А что не клеится — просто гони без сомнений взашей.

Она:
Ибо надо любить себя, а не только других, ценить, уважать,
Не прислуживать кавалерам надменным, бесчувственным господам.
Я не стою их? Но и они не стоят меня.

Он:
Не прислуживать дамам надменным, бесчувственным госпожам.
Я не стою их? Но и они не стоят меня.

Вместе:
И если быть одному — то значит такая моя судьба.
И плохо ли это так, как я себе представляю?
Завтра пройдёт депрессия, сплин, прекратится штиль.
Не навязывай дружбу, себя не растрачивай, с миром всех отпусти.

Он — уходя:
И если сейчас мне горько — то грустно потом станет пусть ей.

Она — уходя:
Или ему…