грешны

…и пылко дышит площади кальян, углями в отражениях бликуя
сквозь рисовую дымку мескаля, который Бог пролил в бокалы улиц.
лакричный мёд, расплавленный асфальт течёт по стенкам пряной карамелью,
по-веймарски небесная эмаль: блестит, в фарфоре ваты стекленея,
нейблау-свет, берлинская лазурь. и солнце — от зенита до окраин.
на рынок, к прачке, в лавку к мяснику спешат добропорядочные фрау.
июльский город жарок, зноен, жив. зевает старый пекарь Клаус Ринкель.
 
но проступают пятна чёрной лжи сквозь яркость буколической картинки:
вот Ханна-дрянь, неверная жена, чулок поползший быстро поправляя,
записку сунет в треснувший фонарь и юркнет в подворотню горностаем.
вот Ганс, наследный мастер-ювелир, украденное под прилавок прячет.
 
здесь каждый грязен, злобен, похотлив.
день к сумеркам — аллегро и виваче –
все ускоряясь, набирает темп.
и вывернута тёмная изнанка
гнилых душонок, гной запретных тем.
и грех ликует — страшный, смертный, манкий.
а город — сцена, каждый в нём — актёр,
но в кассе, жаль, не продадут билета.
 
смеётся ведьма — глупый Гензель мёртв, и в паутине клейкой вязнет Гретель,
 
в клубке из тайн, из петель лисьих троп,
ведущих в тень, отброшенную миром.
жизнь — лабиринт, задуманный хитро.
 
и ясного в ней нет ориентира.