1024

Поэма "1024" была написана в 2023 г и оформлена в виде иллюстрированной книжки, часть тиража доступна в Москве.


Эпиграфы


Не исчезай
между двух равнозначных полей
на гремящем ходу
в безвоздушной томясь тесноте

     М. Щербаков


Мы, ничтоже смеяся, шагнём в углекислый кальций.

     LXE


I

Как тогда, хмурым утром в титанном кумаре
напихали подушки, натёрли полы,
без усердья мои пролистали бумаги,
ленинградский толкнулся и мимо поплыл.

Этот трек мы не раз и не два повторим.
Красно-бурой кожзамовой полки насельник,
дрёмных станций почтительный пилигрим,
я оставил дела, я поехал на север.
Красота любоваться, но горькое горе –
если жить – колупать тугородную твердь.
Голубое болотное Бологое,
          плосковерхая Тверь.

Я запарил лапшу и, хлебая, питался,
и едва дребезжала вода на столе.
С кем я об руку был и хотя бы пытался,
что я помню на благословенной земле?
Решетовая память, иных назови мне,
раздели из упоротых литер узор –
петроградские граффити на заливе,
где озябшие трое прижались под зонт.

По гигантского кабеля старой катушке
прочь – от города в город – мотайся, клубок.
На озёрный проспект разнимает удушье
          лёгкий Онегаборг.

Обозёрск, прибежал пожилой, но проворный
пыльный ЧМЭЗ, маневрового ослика всхрап.
В окончанье сети у грунтовой платформы
деревянный стоит электрический храм!
И влачится товарный оборванный хвост
в мотыльках и помёте, в угле и сере.
А потом нам цепили взамен тепловоз
и давали гудок, и я ехал на север.

Мой Архангельск, портового хлама биенье,
по глазам полудённого моря ожог.
Ветхий скверик, и нежные Ана и Еня,
волосатых придурков поющий кружок.
Дальше вверх, где иголки трясёт – не ломает
в можжевельниках ветра поморского визг.
На песочных руках пусть меня принимает
          ржавый Северодвинск,
где маршрутки пыхтит самобеглая нарта,
автостраду щекочет прилив холодно,
мимо мёртвых заводов, что так им и надо,
не одну апл уронивших на дно,
это ягоды Ягр, отпусков окончанье,
это дальний нетоптаный пляжа язык.
Пусть – нежданного гостя – меня укачает
тихий дом между плевел на клумбах борзых.

И, забравшись с рассвета, за отмель загинув,
мой глазок индустара торчит соколом.
Ты совсем не скрываешь желанных изгибов,
опершись о бревенчатый волнолом,
так я лейкой для нищих, давно и далёко,
чертоплешины мокрых следов целовал.
Из архивного дна пережженную плёнку
через годы и годы, плюясь, цифровал.

Вот и сам я, ликуя погоде отрадной,
с голой жопой, в косынку от солнца одет,
по колено торчу на холсте Виноградной
          в нижмозёрской воде.
В сердце чащи, в онежской глуши потаённой,
обретение тех самородков лесных,
ароматных брусочков рюкзак неподъёмный,
это море и море гостинцев резных.

На Медвежьей горе побывав, покупайте
бесподобного окуня на ольхе!
От горячего лакомства дымные пальцы,
от короткого пиршества кости в кульке.

Где расселась, нахохлившись, церковь косая,
мы разбили привал в подзаборной тени.
Пусть дощатым слепым серебром угасают
все хоромы смурной отвремлённой Кеми.
Кивсяков, толстый пончик с прорехой укуса,
перемятых паломников короба,
как большие пингвины, по трапу толкутся
посмотреть, как устроены острова,
как туман в белозёрной колеблется рани,
как кидается окунь вдогонку блесне.

Как в лесу, по колено в росе с комарами,
я черничник щипать продолжаю во сне.


II

За вагоном вагон и за городом город
мне стучали ветвями в обшарпанный борт,
всё пространство прохладой шитья дорогого
пеленало меня.

          это было всё Бог

И в дробленьи путей, и во хламе обочин,
где стекло и железо, вода и вода,
Он без устали двигал руками рабочих,
насыпи насыпал, проводил провода,
Он певучими рельсами шарик оплёл,
с языка на ходу креозотом кропил их.
Мой зелёный кораблик отправил в полёт
между двух полюсов из магнитных опилок.

Чтоб соткалась всесветная кисея,
короедный узор, голофонное соло,
Он, зажмурившись, выстрелил прямо в Себя
мирозданием, сжатым в машинное слово,
пузырём, фейерверком в отвечной тени.
Наши главы надул и прорезал черты им,
мы бродили в эдеме нагими детьми,
мы в лесу, где не сосен, но буков четыре,
мы на воле себя и друг друга узнали.
В чернописных полях, на отводке тесьмы,
на колонном рельефе с граната узлами,
взявшись за руки, чем тут останемся мы?

Человек – это слепок, вмелованный след,
дом ручейника, склепа протейного донце.
Подними на ладони мой рыбий скелет,
сохрани мою тень, забери меня в солнце.
Посмотри – я Тебе, чья кораллова чаща,
карбонатную гору во славу воздвиг.

Но соблазна другая качается чаша:
человек – это ток, человек – это вихрь,
я бенгальский огонь на ветру на бегу,
персонаж, чья без продыха пишется повесть,
меж туннеля сомовьих распяленных губ
человек – это луч, человек – это поезд,
вся напруга моста, вся поречная рябь,
всё движенье в живой ускользающей рыбе,
нагнетанье вселенского пузыря,
красота и несчастье, баланс на разрыве.

Будто брешь уравненья, где выронил мел
ветхий лектор, пустив энтропию наружу.
Будто сталин в аду мудесами взгремел,
засосать восхотел мою русскую душу.
Не гони, машинист, под загубленный склон.
Погоди, скоротечная хворь лучевая,
жизнь моя, веретённое рукомесло,
невиновной материи бичеванье.
Светлый смех только слышит, как в детстве, маяк.
Жалкий плач только видит сортирная плитка.
В кулаке канарейка – отрада моя,
жизнь – отрава моя, марафонная пытка,

чтоб в холодный настой креозота черней
посреди муравьиной недели рабочей
Он сошёл в человечье плетенье червей
указать на Своё в этой сваре клубочьей,
подвергая серпу, что родилось в насеве,
попаляя мякину, едва надышав.

Я лежал невесомо. Я ехал на север,
в ноги осени падал израненный шар.

Через чёрного времени грёбаный рокот
даже в дальней, игрушечной, мирной стране,
раз костлявый язык мой виновен и проклят,
если больше на шарике родины нет,
от окна чья в вагоне хладеет ланита?
Что манит полированных глаз синевой?

Но в расколе песчаника – штырь белемнита,
смерти нет, это значит – мы едем в Него,
и вода в окоёмных озёрах жива.
И топорщатся ели нетронутым ворсом.
И летят в бело-синее кружева,
и колеблются шпалы под электровозом.

до октября 2023

НП