Вот и дожили мы до 20-х - Семь иск. , 3-188-2026

ВОТ И ДОЖИЛИ МЫ ДО ДВАДЦАТЫХ…
Избранные стихотворения 2020 – 2021 годов

ФЕВРАЛЬСКИЙ ДОЖДЬ
                Маме

Мелкий дождик безотрадный,
черный пролежень блокадный…
Что-то шепчешь ты одышливо,
что-то видишь там, на дне,
что не видится, не слышится
никому – ни даже мне…
 

***

Трижды обошел вокруг пруда:
Черный лед; чайки, словно утки, пухлые;
Вскрывшаяся в полынье вода;
По берегам трава зеленая, хоть и пожухлая.

Радовался: сухо, бесснежно, весело шастай,
Не боясь что-нибудь себе сломать.
…Снег пошел густой, частый,
Когда умерла мать.

Враз побелела пестрая земля,
А я будто оглох.
Свечку ставил в начале февраля.
Нет, не помог…


***

Я чувствую себя всё хуже
с момента твоего ухода…
Там снег пошел, укрывший лужи,
был ветром чахлый клен разбужен.
Февраль, беда и непогода…

Врач скорой, позже – участковый,
знакомый капитан Сатаров,
листки марали снова, снова.
Потом два бритых санитара

«Спецтранса» – и тебя не стало,
лишь серый сверток, стороною…
И я заполз под одеяло
в надежде – это не со мною.

***

Железнодорожной ветки пояс,
Узкий пляж на галечной косе…
Там, где к морю ленинградский поезд
Выходил в районе Туапсе
И на Сочи двигался упрямо,
Бормоча излюбленный мотив,
Там от нас с тобой остался, мама,
Блекловатый диапозитив.


***

Шпарит потепленье климата,
тускло светят этажи…
Это здесь я душу вымотал
среди пошлости и лжи.

И сказать, ей-богу, нечего,
аналогия проста:
будто мальчик гуттаперчевый
в цирке грохнулся с шеста.
 

ПОСВЯЩЕНИЕ ПОРТСИГАРУ

Был на Владимирской ломбард;
Отец его любил.
Но скопидомский их стандарт
То чувство погубил.

«Копейки за такую вещь?..
Оценщик – идиот!
Советский быт разъел мне плешь,
И так за годом год!»

Был зол родитель. А по мне,
К чему такой угар?
С годами сделался родней
Старинный портсигар.

Отец родился в сентябре,
А умер – шел февраль.
На потемневшем серебре
Фривольная эмаль…

***

Узор мимолетный подсвечен
Фонариком на потолке…
Но детство давно уж далече,
И что-то болит в глубоке.

И детский профессор Домбровский
Не ставит диагноза «krank».
И дом наш на Малой Московской
Подрезал коммерческий банк.

Но мы-то всё живы и живы,
Хоть будни отнюдь не легки.
И смотрится век суетливый,
Как в зеркало, в наши стихи.


РОМАНС

Я пел без голоса и слуха
На лавке у подъезда сидя,
И проходившая старуха
Заслушалась, меня завидя.

Стояло наконец-то лето
На берегах реки Невы.
Стихи забытого поэта
Никак не шли из головы.

Всю важность данного момента
Я ощущал под шум листвы
И пел без аккомпанемента:
«Свою любовь забыли вы!»

С усильем распирая ребра,
Я тот романс допел дотла.
Старушка оказалась доброй
И мне червонец подала.
 

***
                …себе лишь самому
                Служить и угождать…
                Пушкин

Город Меерсбург на Швабском море –
Вот где я хотел бы дальше жить!
Но, видать, не слишком я упорен,
Чтоб себе лишь самому служить.

Чтобы в ресторанчике у пляжа
Не бокалом золотым аи –
Терпким винно-шнапсовым купажем
Заливать все горести свои.

Я бы на закат глядел из окон,
Время проводил совсем один,
Чтобы знали – здесь живет Herr Okun,
Важный петербургский господин.


***

Японский иероглиф «смерть»
На серой рисовой бумаге…
Штрихов и пятен круговерть,
Окраин северных овраги,
И невских льдин неспешный ход,
И не с кем поделиться снами…
Ужель вот так она придет
И сотворит что хочет с нами?
 

***

Головой отнюдь не болен,
Говорю без всякой лжи:
Господи, скажи «Уволен!» –
Только это и скажи.

Обезвожен, обессолен,
Уползу я в никуда.
Слава богу, я уволен
Отовсюду, навсегда!               
 

***

Сериал слезит пенсионера –
женщина садится на пять лет...
Зло уже совсем офонарело,
хоть кому подбросит пистолет.

Но, однако, шапка не по Сеньке
олигарху – вот кто убивал!
Наша правда!
Обождем маленько,
завтра будет новый сериал.               

***

Морские тянутся коньки
По небу. В вазе – три пиона.
Вдали на кранах огоньки –
Два красных и один зеленый.

Вот, собственно, и все дела.
Остыл твой чай, доеден пончик.
С горы ползет густая мгла,
И день, как нудный фильм, закончен.      


***

В стране, где не проскочит мышь,
где виноват любой,
кого, братишка, удивишь
трагической судьбой?

Страна рабов, страна господ,
взбесившихся монад,
где если затолкали под,
уже не суйся над.


***

Смотришь старые фотографии –
Будто читаешь эпитафии.

Снег на дне двора-колодца белый-белый.
Шляется мальчик с утра без дела.

Глядит пристально из своего далека.
Гуляй, милый, жизнь легка…


*** 

Человек уходит в лес.
След его почти исчез.

Поздний мартовский снежок
Будто свет в лесу зажег.

У него сомнений нет –
Он идет на этот свет.

***

Когда, мой любезный Проперций,
Нам в Рим, чтоб откинуть концы?..
Пока же болгарские перцы
Порежу, лучок, огурцы.
(Кто скажет, что я без работы? –
От виршей бессмертных уволь!)
Потом отобью антрекоты,
Возьму адыгейскую соль...


***

В немецком городке благополучном,
Где к стадиону подступает лес,
Где так однообразно, что не скучно,
Я по уши в семейный быт залез.

И мнится мне, что больше не увижу
Ни тот закатный абрис над Невой,
Ни бесполезных ржавых пассатижей,
Что как-то сдуру притащил домой.


*** 
                Интуитивно выявил буфет.
                С. Довлатов

До Луги доехать, до Луги!
Зайти в привокзальный буфет.
Купить для случайной подруги
Кулек шоколадных конфет.

Зачем-то о воле-неволе
Решительно заговорить.
Притихнет веселая Оля
И снова попросит налить…

ФОТОГРАФИЯ 1920 ГОДА

Всего какой-то век назад!
Куда вы, господа, бежите?
Останется Сангальский сад,
Да гопники из общежитий.

По Лиговке трамвай пройдет,
Мигнет глазком подслеповато.
И на Неву туман падет,
И год закончится двадцатый.

***

Бесснежный вечер февраля
Не уходил от нас упрямо.
Я мямлил голосом враля
Одно и тож: «Ну как ты, мама?»,
Не понимая, что вот-вот
Сгустится тьма передо мною,
Что к стенке полуоборот
Уже отринул всё земное...
И до сих пор стоит в ушах
Шум надвигавшейся метели.
Одно и может утешать,
Что умерла в своей постели.


В МАГАЗИНЕ

Два шара, побольше и поменьше,
Руки-ноги, борода-усы, –
Индивид породы славной «Menschen»
Закупает всякой колбасы.

Красные сосиски покупает,
Черный хлеб и в дырках желтый сыр.
И, конечно же, не забывает,
То, с чего так тянет на верлибр.

А у кассы обнаружим, кстати, –
Всё купили мы один в один.
Он – простой немецкий обыватель,
Я – не без претензий господин.

Что ж, едим и пьем одно и то же,
Может быть, и думаем одно.
Остается, как поэту, Боже,
Лишь сидеть да пялиться в окно.

Там летят по небу кучевые,
И морские плавают коньки,
И гора в долину тянет выю,
И в ночи не меркнут огоньки…


***

Исчезнешь световою меткою
на горизонте Адриатики;
мигреневой бессонной сеткою;
кармином на истертом батике.

И море, в темноте ворочаясь,
сидящему на берегу
прошепчет: было всё воочию,
но ты об этом ни гугу.


***
 
Когда на третий раз из Пулково
я улетел, в конце концов,
себя представил скрытой втулкою,
заклёпкою заподлицо.

Россия, Лета, графомания!
Всё перепробовав вотще,
я приземлил себя в Германии,
где нет поэзии вообще.


***

...И в заведении питейном,
Лоб уронив,
Себя увидел на Литейном,
Узнал мотив.

О, заново я много дал бы,
Да всё зазря!..
А над отрогами Осталба
Мутна заря.
 

ОПТИМИСТИЧЕСКОЕ

В старом ДК две каморки открыты,
Есть даже в гипсе герой-пионер.
Здесь инвалидов, страной не забытых,
Ждет оформленье бумаг ИПР .

Родина всем обеспечит пеленки,
Памперсов будет тебе через край.
Только ты, друг, собери все силенки
И раньше времени не помирай.

Будешь, как прежде, шагать (с ходунками)
Ветру навстречу в целинной степи!
Главное, чтоб оставался ты с нами,
Всё тебе будет, чуток потерпи.

***

Можем мы побродить по району,
Безразлично уже оглядев
Института бумпрома колонны,
Облетевшие кроны дерев.

Нами движет пустая привычка,
Завалявшийся ломаный грош.
Что чирикаешь, мелкая птичка? –
Не такое еще запоешь.


КИНОТЕАТР «СПАРТАК»

                Кина не будет. Здание собора
                Возвращено общине лютеран.
                Александр Леонтьев

Трудясь целый день в институте
Научном, впадал будто в транс.
И, прячась от скуки и мути,
Билет на дневной брал сеанс.

И здесь, в небольшом кинозале,
Вдыхал черно-белый туман
Страстей на «Каирском вокзале»,
Чудес «Земляничных полян».

И думалось: вот, режиссером,
Конечно, мне стоило стать!
Красивых актрис и актеров
В талантливых лентах снимать.

Увы! – но кина уж не будет,
Не будет Берлина и Канн.
И Бергман слезы не понудит,
И Триер не накатит стакан.


***
                Потомства не страшись – его ты не увидишь!               
                Граф Хвостов

Если б встретился в Летнем саду
С плодовитейшим графом Хвостовым,
Я сказал бы, себе на беду,
Что не слышал стихов его новых.

Граф, вцепившись, тут стал бы читать,
Упиваяся бездной созвучий.
И просил бы немедля принять
Экземпляр с побуждением лучшим.

И потом вспоминал бы меня –
Вот ценитель, хотя и поддатый!
Не поняв, что средь белого дня
Повстречался с потомством проклятым.


***
                Лене Д., выпускнице училища Вагановой

Мы поедем на трамвае
то целуясь, то зевая
прямо в тот веселый год,
где учились в институте,
где не знали слова «путин»,
где всё утро дождь идет.

Но маленько не доедем,
завернем к бухим соседям
и задержимся у них.
Встанем от стола под вечер,
выйдем городу навстречу,
он теперь для нас двоих.

Там Вагановка с балетом...
А еще сосновым летом
просыпается вода –
озерцо лежит подковой,
все обиды пустяковы,
и не надо никуда...

***

Что наш городишко дождливый,
От Штутгарта наискосок? –
Тебя увезут на Мальдивы,
Где пальмы и белый песок.

А лучше бы – в сумрачный город,
Где помнит технический вуз
Окраин декабрьский хорор,
Любовей несбывшихся груз.

Да там бы и жить христа-ради,
Довольствуясь пищей простой.
Ведь где же, как не в Ленинграде,
Сойтись нам в аллее пустой?..

*** 

По обочинам канала
Желтые дома.
Всё тебя мне было мало,
Всё сходил с ума.

Всё висел на телефоне,
Пьяный дуралей.
Мухам, дохнущим в плафоне,
Было веселей.

Вновь зачем сюда приехал –
Сам я не пойму.
Убедись теперь, калека,
Всё ушло во тьму.


***

Я стал ненаблюдателен и скучен.
Постылый город, кем ты населен?
Зачем ты в горы плоские закручен,
Похожие на Апшерон?
Но на риторику не будет мне ответа.
Кривится туча в небе голубом.
Нас в Петербурге было три поэта,
Теперь остались вы вдвоем...


***

Вместо воспоминаний – провал.
Сколько лет бродил вокруг пруда пьяного!
Какие-то стихи были, эпиграфы изымал
У Ходасевича, у Георгия Иванова.

На работу таскался, ходил в лабаз.
Где только ни просыпался, батюшки-светы!
Всякое случалось, но бог упас.
Какие-то Гали крутились, Тани, Светы...

Впрочем, есть что вспомнить. Дорога у монастыря
В Печорах; башни крепостные, грозные.
Жили там одно лето... Вот, занимается заря,
Стадо уже прошло, жижа курится навозная...

***

Тебе еще пропишут ижицу,
Еще поймешь, почем тут фунт...
Две отвратительные рожицы
По небу в облацех плывут.

Забудем всё! Вставай на цыпочки,
Себя до неба воздымай!
И проскрипит Ремарк на скрыпочке:
«Всё обновляет чудный май…»

*** 

Гордиться нечем. Вечер душен.
Начавшись, искорёжен век.
И к нашим судьбам равнодушен
Пришедший к власти человек.

И от кошмаров не очнуться,
В которых воцарился Хам.
И остается ужаснуться
Своим теперешним стихам…


***

В обездвиженной округе
Серый дождик льет.
Все бессмысленны потуги,
Осень настает.

Никого уже не жалко.
Вот и потерпи –
Залезай под одеялко
И спокойно спи.

На балкон придет синица,
Сунет клювик в створ.
А бессонная зеница
Видит пятый двор,

Переулок в синих лужах,
Буквы «Гастроном»,
Где, пожизненно контужен,
Бродит местный гном.

***

Вот обед, кисель на третье,
Хоть и концентрат.
Станешь, мальчик, тем и этим,
Будешь сам не рад.

Ты не лезь куда не надо,
Чушь я не порю.
Это я тебе из смрада,
Из двадцатых говорю.

***

Поездка на метро,
Очухался не сразу.
Барачное нутро
Одной овощебазы.

Дешевое вино
И переборка брюквы.
Та жизнь меня давно
Послала на три буквы.

Собрался и пошел –
Мы все чуть-чуть солдаты, –
Забрав с собой мешок
Той брюквы гниловатой.               
 

***

Нейронные связи становятся подобием трухи,
Деменция застыла на низком старте.
Поэты забывают свои лучшие стихи,
Шахматисты – лучшие партии.

Впрочем, стоит ли о том горевать? –
Старость протащит через все этапы.
А пока – шмель влетевший, неубранная кровать,
Неоткупоренная бутылка граппы...               


***

Солнечно. Ветрено. Мартовский лес
Вновь золотыми верхушками машет.
Синие с белыми крокусы пляшут.
Здесь верховодит особенный бес.

Карлик, владелец всех местных чудес,
Цверг и администратор системный, –
Ну, расскажи нам про мир твой подземный, –
Вне наших горестей, наших небес!..


УРАГАН

Летит, летит, уже в разгуле,
Метет хвостом, топорщит шерсть!
И чудится в сосновом гуле
Какая-то шальная весть.

Но не завидуй бедолаге,
Намедни взявшему разбег –
Наутро корчится в овраге
Похмельный ноздреватый снег. 

«БЕЛОЧКА»

Светя в окно пупочной грыжей,
Стоит мужчина полуголый.
Следит за шустрой белкой рыжей,
Ее повадкою веселой.

И в этот зимний день погожий
Ему с похмелья сносит башню:
«Я на нее такой похожий –
Лихой, стремительный, бесстрашный!»

Рукой подать до ближних сосен,
Тут лишь решиться на прыжок.
И чей-то голос тихо спросит:
«Полегче сделалось, дружок?..»               
               
***

Я помню гробовую дрожь
И Тевтобургский лес,
И ледяной кровавый дождь,
Накрывший нас с небес.

Мы стали жалки и малы,
Быть перестав собой.
И даже дряхлые стволы
Ввязались с нами в бой.

Мечом свою пронзает грудь
Наш полководец Вар.
А там, где в будущее путь, –
Вам жить без войн и свар!