Публикация в журнале Семь искусств март 2026

Я живу в винительном падеже   

***

Я живу в винительном падеже,               
в сослагательном наклонении.
Я была у Господа в протеже,
а теперь он другого мнения.

Наклонения не наклоняются, блин,
и ведут себя удивительно:
повелительное не велит, а болит,
изъявительное – язвительно.

Что случилось в мире или в душе?
Звёзды падшие, погадайте мне!
Я живу в винительном падеже,
а хочу в творительном, в дательном.

В дни, когда страна в огне и в говне,
искривила всё, окровавила,
не склоняется, не наклоняется мне,
а противится всяким правилам.

***

Разрушающиеся здания               
утопают в кольце огней.
Зарождающееся страдание
разрастается всё сильней.

Вот оно небеса заполнило –
и от Бога не ждать защит...
Это мы из огня да в полымя
попадаем, как кур в ощип.

О когда ж финита комедия
увенчает лихие дни?
Нету слов — одни междометия,
многоточия лишь одни.

***

Идём мы расхожей тропой               
меж криков ура и проклятий.
Опять возродился Рябой,
взалкавший народных объятий.

Гадаем, дойдя до плиты:
куда? Одесную, ошую?
Бог тоже молчун, как и ты.
За вас, как смогу, доскажу я.

А что не убило ещё –
нас сделает словно из стали.
Убийца и деспот прощён.
Да здравствует Ленин и Сталин.

***

Жёлтый месяц поздней ночи
смотрит сверху, как живой.
Чей-то выспится сыночек
под могильною травой.

Молчаливо стынет тайна,
никому нам не слышна.
Над землёй висит летально
гробовая тишина.

Дни настали окаянны,
Бог, как водится, не спас.
Недотёпы, несмеяны,
просто люди, жалко вас.


***

Материя, та оболочка мира,
что лишь глазам видна, когда близка,
протёрлась, и в расползшиеся дыры
пролезла суть, как палец из носка.

Мы – дыры в совершенном мирозданье,
куда уходит счастье и тепло,
и, несмотря на все наши метанья,
отныне её время истекло.

Нарушена гармония вселенной –
войной, чумой ли – как ни назови.
Мы думали, материя нетленна,
но рвёт её отсутствие любви.

Мы – дыры, что прогрызли в мирозданье,
продутые вселенским сквозняком,
исполнив чьё-то адское заданье,
и смерть сквозь нас проходит косяком.


***

Посылала себя как письма,
тем, кто брезжили вдалеке,
и летели слова как листья,
невостребованные никем.

Опускались на шапки, плечи,
капюшоны, воротники...
Их отшвыривали, калеча,
а не прятали в тайники.

А они, совершая трюки,
не зачислили чтобы в спам,
всё мечтали, что чьи-то руки
их поймают, прижмут к губам.

Не нужны ни своей отчизне,
ни тому, кто волнует кровь.
Невостребованные жизни,
невостребованная любовь.

И земля, как почтовый ящик,
их хранит, погружая в тьму,
непрочитанных, необрящих,
не доставшихся никому.

***

Так много это стало значить,
за чем карабкаюсь, скользя,
но ни назвать, ни обозначить,
ни ухватить его нельзя.

В свой крестный путь пускаюсь снова,
но тормозится, как в час пик,
душа, замёрзшая без слова,
судьба, зашедшая в тупик.

Всё уже путь, петля всё туже,
но сквозь ночное решето
глазами неба смотрит в душу
необъяснимое Ничто.

О ты, что из другого теста,
что не даёшь ходить в строю,
спаси и вырви из контекста,
из места бездны на краю!

Во искупленье преступлений
в преддверье Страшного суда
упасть лицом в его колени
и плакать так, как никогда.

***

Мы дети кровавого века               
и тонем в безвыходных днях.
Но можно убить человека,
руки на него не подняв.

Сухое холодное слово
иль просто молчанье в ответ…
Всё это не ново, не ново,
но меркнет и гасится свет.

За окнами серо и сыро.
От ветра ли только дрожим?
Души затыкаю я дыры,
блуждая по строчкам чужим.

Ты выдуман наполовину,
созданье моё и дитя.
Но коль разорвёшь пуповину –
умру без тебя не шутя.

Холодная мглистая осень,
но в ней – золотое руно.
И то, что у Господа просим –
всё в воздухе растворено.

В душе как в окне рассветает
и гонит ночей чертенят.
А всё, чего нам не хватает,
поэты досочинят.

Те, кого любим – не умирают…   

***

Те, кого любим – не умирают.
Они лишь в прятки с нами играют.
Это только первый сезон.
Это всего лишь сон.

Смерти нет никакой поживы.
Траву скосили, но корни живы.
Мы так тесно переплелись,
даль обратилась в близь.

Те, кого любим – не умирают.
Тех, кого любят – не выбирают.
Они повсюду, куда ни глянь,
просто пока оффлайн.

Жду оттуда сигнала, знака.
Всё вернётся, но лишь инако.
Птица, дерево или цветок –
это новый виток.

***

Что только не пригрезится,
коль высока болезнь.
Дождик спускает лестницу,
чтобы к тебе залезть.

Звёзды бросают камешки,
мне помечая путь,
и под руками клавишки
выстучат: «Не забудь!»

Мир мой, отнюдь не вымышлен,
слился в одной тропе.
Все дороги, что к Риму шли,
нынче ведут к тебе.

Станет нам кровлей милою
нынешний твой постой –
где-то промеж могилою
и голубой звездой.

***

Как я небеса ни просила,
но время моё истекло.
Спасибо, спасибо, спасибо...
Мне было с тобою тепло.

Сейчас, когда мир стал крамолой,
когда и родство — криминал,
так сладко мне словом аморе
украсить унылый финал.

Оно пахнет солнцем и морем
и прядью любимых волос,
немного разлукой и горем
и тем, что ещё не сбылось.

Я помню про мементо мори,
но жизнь на улыбке ловлю.
Аморе, аморе, аморе,
тебя я бессмертно люблю.

***

Два берега? Нет, мы притоки
одной необъятной реки,
куда мы сольёмся в итоге,
упрямой судьбе вопреки.

Когда-нибудь это случится –
чтоб волны в объятье сплетать,
и будет журчать и лучиться
не знавшая нас благодать.

Лазурные вешние воды
куда-то нас дальше помчат,
и будет там столько свободы,
что нас уже не различат.

***

Вырваться из рамок и из скобок,
из контекста, из календаря,
из тисков дорожных пыльных пробок
на простор сырого пустыря.

Вырваться из вороха бумажек,
из того, что прежде было мной,
из земных смирительных рубашек
в космоса оазис неземной.

Вырваться из хора папарацци,
из оваций дружно вставших в круг,
только для того, чтобы ворваться
в тесное кольцо любимых рук.

Из браслетов тюрем и полиций,
из траншей с могильною травой –
для того, чтобы душою слиться
с вечною любовью мировой.

Голоса из прошлого, голоса...


***

Голоса из прошлого,               
голоса,
словно в душу вросшие
небеса.

Вы сегодня заняты
мной взаймы
у слезами залитой
той зимы,

у земли кладбищенской,
где легли,
у молитвы нищенской
о любви.

Вы во мне как музыка
на века,
как дорожка узкая
в облака.

Вместо жизни прожитой
без внучат
голоса из прошлого
мне звучат.

***

Когда пришла на землю невойна
и всё, что было до – смело и смяло, – 
застывшие стояли недома
и в них нежизнь застывшая стояла.

А я глядела вдаль из-под руки,
на берег наш, уже быльём поросший,
счастливая – назло и вопреки,
любимая – в неумиравшем прошлом.

***

Незнакомыми стеклянными глазами
на меня смотрел наш старый дом.
Окликал чужими голосами,
узнавал меня уже с трудом.

В тихий двор приотворённая калитка.
Диафильм на белой простыне...
Не остыла ещё газовая плитка...
Всё цело у памяти на дне.

Книги были и толпились тут годами,
размывая очертания границ,
пахли пылью и засохшими цветами,
и записочки таили меж страниц.

Я не думала, что это сохранится,
каждой чёрточкой забытого родства.
Были хрупкими и ломкими страницы,
как хрустящая осенняя листва.

Всё ушло в невиданные дали,
утром все растаяли следы...
Только дворники печально выметали
снов моих засохшие цветы.

***

Жизнь как мозаику сложила
из черепков, из пустяков,
любым осколком дорожила,
вложив в орнаменты стихов.

Чтобы жизни вкус вернуть пирожным
и сохранить в себе дитя,
ночами укрываюсь прошлым
от сквозняков небытия.

Но до того, как я слиняю
и кану в чёрную дыру,
тебя от смерти заслоняю,
поскольку первая умру.

Глухой запахивая ворот,
скажу я Страшному Суду:
мне подменили этот город,
страну, планету и судьбу.

Быть может, оттого печальна
и столь безвыходно одна,
что здесь я нахожусь случайно
и для другого создана.

***

Жизнь убывает, любовь прибывает.
Ты не поверишь, но так и бывает.
Чем больше лет — тем любимого больше.
Пусть его нет, но со мной оно, Боже.

В прошлое я с аквалангом ныряю,
чтоб убедиться, жила ли не зря я.
Не надышаться, не наглядеться…
Мне от любви уже некуда деться.


Я по ночам отпугиваю смерть…

***

Я по ночам отпугиваю смерть
и звёзд пасу разбредшееся стадо.
За маленькой вселенной присмотреть
кому-то надо.

Чтоб не затёрли полчища вояк
её сияние следами грязи.
Балкон – мой пост бессменный и маяк.
И Бог на связи.

***

Пространство между улицей и небом,               
в котором зависает мой балкон,
где не достать обидой или гневом,
где жизнь моя поставлена на кон.

Пусть на земле всё грубо и дубово,
но есть иные, высшие края.
Я там, среди пространства голубого,
где комната небесная моя.

Мы на земле всего лишь только гости,
а здесь мой дом и преданный каштан.
И мне навстречу ветки машет хвостик –
он знает, что любим и долгождан.

Листвы узоры на манер финифти
раскрашивают будни бытия.
Я в небеса взмываю как на лифте,
туда, где скоро буду ведь и я.

***

Это небо – сплошная свобода,               
это облако так кучево,
и растёт благодарность за что-то,
хотя нет никого, ничего.

Как у Чехова – блик от бутылки,
тень от мельничьего колеса…
У меня же туманная дымка,
фонарей золотые глаза.

Не слагается ночи картина,
не слагается жизнь и судьба.
Победительна будней рутина,
а поэзия слишком слаба.

Я прохладным лучом не согреюсь,
но я осени этой своя.
О какая печальная прелесть,
как мучительно счастлива я.

***

На полке книги ставлены руками
твоими, я порядок их храню.
И каждая теперь так дорога мне,
я ни одной уже не уроню.

Но странное мне чудится порою –
вода в бокале вечером была,
а утром её стало меньше втрое,
и крошки, что смела я со стола,

рассыпаны опять, и коврик сдвинут,
и хочется спросить: то был не ты?..
Пройдут года, десятилетья минут,
а мне твои всё видятся следы.

И по утрам как будто привкус мяты
от тёплых губ, касавшихся во сне.
Подушка чуть соседняя примята,
и чья-то тень мелькнула на стене...

Веди меня, моё предназначенье,
сквозь тернии, рутину, круговерть,
веди на это слабое свеченье,
которым я отпугиваю смерть…

***
 
Ты спросишь: как я живу без тебя?
Видимость создаю,
кое-как из остатков лепя
мёртвую жизнь мою.

Куда-то спешу, суечусь поутру,
внутри подавляя вой,
как курица бегает по двору
с отрубленной головой.

Иль если точнее, то с головой,
повёрнутою назад,
туда, где мир был ещё живой,
и адом не звался сад.

Теперь бреду я по мартобрю
у каждого дня на дне.
С твоим портретом всё говорю,
и ты отвечаешь мне.

Я помню улыбки твои, слова,
всё, что не достала смерть.
Вот потому ещё и жива,
хоть это как посмотреть.

***

От жизни мне остался только кончик,
всё остальное разбрелось по снам.
В душе моей хрустальный колокольчик
звонит по нам.

Свет как в театре тихо убывает
на пятачке, слезами залитом.
А всё, что нас пока не убивает –
убьёт потом.

Мы в античеловечном измеренье,
и нет таких систем координат,
где сохранилось бы души паренье
как экспонат.

***

Траву косилка убивает
и отвратительно жужжит.
А жизнь моя всё убывает,
неотвратимо вдаль бежит.

Рисунок дня неярок, мелок.
Разбросан драгоценный сор.
Из крошек, капелек, безделок
сплетаю нежности узор.

А Волга уж впадает в Лету,
и надо до смерти успеть
сказать о тех, кого уж нету,
о ком лишь я сумею спеть.

Как будто кто об этом просит,
я буду воспевать их всласть,
покуда как траву не скосит
с земли, с которою срослась.

***

Не уходи, побудь ещё немного, –
молю я в наплывающую мглу,
как милого, спешащего в дорогу,
удерживая вечер за полу...

Потом сижу до полночи без сна я,
день хороня, что застилает тень.
А новый, что придёт ещё ль, не знаю,
каким он будет, день?

Другие так легко его сплавляют,
на месте новом наводя уют,
они по нём поминки не справляют
и слёзы по ушедшему не льют.

А я под звуки траурные Баха,
пока во мне ещё он не утих,
крою ему из строк своих рубаху.
Каким он будет, стих?

Уходят в ночь излюбленные люди,
как для небес рубахи ни крои.
Все меньше мест для розовых иллюзий,
всё больше обагрённого в крови.

А я толку слова как воду в ступе,
творю среди чумы извечный пир...
И жду, когда он всё-таки наступит, –
каким он будет, мир?