Поэты - Рубцову. Валентина Телегина

Статья члена Союза писателей России Валентины Фёдоровны ТЕЛЕГИНОЙ опубликована в литературно-художественном журнале "АВТОГРАФ" № 66-67 г. Вологда. 2015 год.
Её нам прислал Юрий Полиэктович МАЛОЗЁМОВ
(16. 07.1955 - 19.09. 2016) в октябре 2015 года .
Долгие годы Юрий Малозёмов совместно с коллегами из Союза писателей-краеведов издавал журнал «АВТОГРАФ», в котором публиковались и материалы о Николае Рубцове
Валентина ТЕЛЕГИНА

«СЛИШКОМ ПОЗДНО МЫ ЛЮБИМ ПОЭТОВ…»

Меня спрашивают, как появилось фото с Николаем Рубцовым?
Всё было очень просто и буднично.
Приехали на весеннюю сессии студенты-заочники. Был конец апреля — начало мая 1969 года. В общежитии стало шумно, оживлённо. Всё чаще открывались и закрывались двери лифта, курсировавшего вверх и вниз.
Мы с Шейит-Ханум Алишевой, моей однокурсницей, которая тоже занималась в семинаре Льва Ошанина, собрались прогуляться. Я прихватила свой фотоаппарат «Смена». Вышли на улицу. Ласковое утреннее солнце, лёгкий ветерок. У нас приподнятое настроение, ощущение радости, юности, полёта. Встретили небольшую группу заочников, среди которых Шейит-Ханум увидела своих земляков из Дагестана. Весело поприветствовав нас, ребята с Кавказа продолжили свою оживлённую беседу.
Поодаль, около студенческой столовой, мы увидели Николая Рубцова, с которым уже были знакомы. Встречались с ним в коридорах общежития, мимоходом здоровались.
Бывал Коля и в нашей комнате, где я жила с Верой Эрдниевой, девушкой из Калмыкии, приходила Шейит-Ханум, и мы накрывали стол, готовили чай.
Мы не читали ему своих стихов, не затевали литературных споров, глубокомысленных разговоров. Всяческой зауми ему хватало в общении с другими. Мы знали и любили его стихи, и этого было довольно. Чаёвничали по-домашнему просто, принимая его как старшего брата. Может быть, этой иллюзии тепла и уюта ему и не хватало. Бесприютность, тревожность и ранимость угадывались во всём его облике, в небогатой одёжке, в пристальном, пытливом взгляде. Потому и не донимали его расспросами о жизни.
Стихи Рубцова узнали и полюбили, учась на первом курсе, когда передавали из рук в руки его книгу «Звезда полей». Это было истинное открытие настоящей, одухотворённой поэзии. И когда приезжал сам автор этой знаменитой книги, возникала какая-то особенная атмосфера среди нас.Вновь и вновь цитировались запомнившиеся строчки, и чаще всего звучало следующее:
Стукну по карману — не звенит,
Стукну по другому — не слыхать.
Если только буду знаменит,
То поеду в Ялту отдыхать….
Отдавая должное рубцовскому юмору, мы как бы уверяли самих себя, что сбудется и для нас это шутливое предсказание….
Меня же особенно взволновали «Осенние этюды», их явственная, зримая реальность, выраженная столь простыми, родными словами, с глубочайшим, протяжённым проникновением в душу. А стихотворение «Звезда полей» возносило на такие непомерные высоты, где дух захватывает, где меркнет всё мелочное, пустое, наносное, — и остается только спящая родина, только звезда над полыньёй, горящая «для всех тревожных жителей земли», и страждущий, но счастливый человек, стоящий пред лицом Бога….
На той же духовной высоте, с такой же силой внутренней тишины и потрясения воспринимается и лермонтовское «Выхожу один я на дорогу»…. Но Лермонтов как будто ещё мечется, ему ещё «больно и трудно», он ищет «свободы и покоя», жаждет любви и жизни. Рубцов же вышел на тот рубеж, где душа освобождена от страстей мира. Он нашёл свою «звезду труда, поэзии, покоя». Он уже над миром, и в «минуты потрясений» его спасает и даёт свободу и покой — неугасимая «звезда полей».
И вот — эта неожиданная встреча у крыльца столовой. Поздоровались.Я в таких случаях обычно теряюсь, не зная, что и говорить. Рубцов старше на десяток лет, он известен в литературных кругах, он необычен,он недосягаем…. Как было не робеть перед ним?
Но Шейит-Ханумне растерялась. С присущей ей прямотой и горячностью, она пригласила его посидеть вместе с нами за столиком. Студенческий завтрак ли, обед — скуден, но не скучен. Пили чай или кофе — неважно. Говорили, шутили, смеялись. О чём говорили? О предстоящих экзаменах,
о преподавателях, о чём-то ещё совсем несерьёзном…. Это молодость наша шутила и смеялась. Но Рубцов и смеясь был как-то грустен, грустными оставались его глаза.
Выходили из столовой втроём. В моих руках — «Смена». Молча киваю своей подруге, мол, надо бы сфотографироваться. Она поняла без слов
— Коля, — говорит, — давай сфотографируемся!
Он соглашается:
— А что, давайте!
Настроила я выдержку и фокус, попросила кого-то из заочников «щёлкнуть» нас (для верности — дважды). Встали мы втроём тут же, на ступеньках столовой, и нас «щёлкнули».
Но куда подевались наши улыбки и весеннее настроение? На лицах
серьёзность, сосредоточенность, а во взгляде Рубцова — некоторая пытливость и настороженность. Опять поговорили о каких-то пустяках, порадовались хорошей погодке.
— А когда карточки будут готовы? — как-то застенчиво улыбаясь, спрашивает Николай.
— А как плёнка закончится, — отвечаю так же с улыбкой.
И разошлись.…
Потом я снимала Шейит-Ханум с её земляками. Плёнка закончилась через несколько дней. Проявила её у себя в комнате, высушила. Вечером взяла у вахтёра ключ от фотолаборатории и до поздней ночи печатала карточки. Бумагу надо было экономить, поэтому из двух кадров с Рубцовым выбрала только один, отпечатала три экземпляра (каждому — по одному). Остальное, думалось, как-нибудь потом допечатаю. Но этого «потом» не случилось.
Наутро мы с подругой рассматривали снимки. Ничего особенного. Ладно, мол, в другой раз получше, поинтереснее выйдем. Разыскала Николая, отдала ему карточку. Взял он её,
посмотрел как-то рассеянно, «спасибо» сказал.
Через два дня встречаю его в скверике Литинститута, и он спрашивает:
— А где же карточки?
— Как! — говорю, — Я же отдала тебе два дня тому назад!
— Не помню.… Кажется, потерял… — неуверенно, точно в задумчивости, ответил он и, выйдя за ворота на Тверской бульвар, медленно двинулся в сторону Пушкинской площади.
Молча смотрела я ему вослед.Казалось, что-то его тревожило, что-то не ладилось и угнетало….
Что было делать: догнать, окликнуть? Но что сказать и как его утешить?.. Грустно и тревожно было мне в тот день….
Стихи Николая Рубцова приняла сразу и безоговорочно. Открыв книгу «Звезда полей» где-то посередине, прочла:
Огонь в печи не спит, перекликаясь
С глухим дождём, струящимся по крыше…
А возле ветхой сказочной часовни
Стоит берёза старая, как Русь….
И вся эта картина, мгновенно возникшая перед глазами: и берёза, как огненная буря, её вытянутые по ветру ветви, летящие листья, и девочка на скрипучих качелях, и далее — безбрежное клюквенное болото, кричащие птицы, хлопотливый почтовый трактор, — всё это ощущалось как своё, пережитое, родное, всё оказалось настолько узнаваемым, близким и дорогим, что душа задохнулась от волнения, от где-то глубоко закипающих слёз.
Очарование северной природы, её какой-то особенный, неповторимый уют были мне знакомы по окрестностям Сыктывкара, где два года я жила у родственников. Полюбились и плакучие берёзы, и осенний ветер, и грибной дух на окраинных улицах. Были там в моей жизни и сенокосы, и поездки на катере, был навсегда запомнившийся поход пусть не за клюквой, но за спелой брусникой, — по чистому, белому ягелю, под неумолчным шумом могучих сосен. И острое чувство одиночества, потерянности и заброшенности в этом мире.… Эти впечатления тревожили и подпитывали душу в столичной суете.
И вдруг они так зримо всплыли и хлынули на меня из стихов Николая Рубцова!
Да, вот это и есть то настоящее, высокое, чистое и светлое, что зовётся поэзией! И душа наполнилась ею, как пересохший колодец вдруг наполняется живой ключевой водой, — однажды и навсегда.
Пока я собиралась купить новую плёнку и допечатать снимки, оказалось, что Рубцов уже уехал.
Порой в нашу жизнь, в наши планы вторгаются настолько нелепые случайности, такие ничтожные, непредвиденные мелочи, что ахаешь потом, жалеешь и досадуешь, но уже ничего не изменишь и не исправишь.
Подошла пора летних каникул. Экзамены сданы, на душе легко и свободно. Шейит-Ханум, собираясь поехать домой, в Махачкалу, взяла на всё лето мой фотоаппарат, чтобы поснимать свою родню, ребятишек. Выпросила и ту самую плёнку, где запечатлён Николай Рубцов. Зачем? Да ведь на плёнке были и её земляки из Дагестана, и она сама с ними. Они, мол, там распечатают, сколько нужно, а осенью она вернёт и пленку, и фотоаппарат. И я, по простоте душевной, согласилась.
В сентябре фотоаппарат вернулся — в неисправном, нерабочем состоянии, а драгоценная плёнка оказалась потерянной! Тогда мне было досадно, обидно, но ещё не горько. Всё казалось ещё поправимым.
Время летело. Никто не знал, какая беда потрясёт наши сердца в январе 1971 года.
Вдруг разнеслась весть, что в Вологде погиб Коля Рубцов. Как? Что? Почему? Это оглушившее известие казалось чьей-то дикой, нелепой выдумкой… Саша Сизов и Борис Примеров тут же собрались и уехали в Вологду. Мы ждали. Саша вернулся с похорон своего друга мрачным, рассказал страшные подробности произошедшей трагедии….
Вот когда стало по-настоящему горько. Угнетала тяжесть непоправимости и безысходности. Жить с этим чувством было невыносимо. И тогда у меня появились строчки, адресованные Коле.
Я тебя вспоминаю всё чаще,
Вспоминаю пронзительный взгляд,
В эту мглистую даль уходящий,
Словно тающий в небе закат….
Всюду виделся его взгляд, его тающий взгляд, уходящий в мглистую даль.… Характерные для его словаря — слова «мглистый», «мгла»…. Образ его, постепенно отдаляясь, обретал уже какие-то иные черты. Да, люди уходят, но ведь не так! Это — неправильно, несправедливо! Так —
не должно быть! Смириться с его уходом, примириться — было невозможно. Невозможно было тогда, невозможно и сейчас, когда прошло уже столько лет. Время тут не имеет никакого значения.
«Как будто вечен час прощальный, как будто время ни при чём…».
Однажды, когда заканчивался пятый, последний год нашей учебы, руководитель нашего поэтического семинара Лев Иванович Ошанин пригласил всех своих «семинаристов» к себе домой, в свою квартиру на одиннадцатом этаже в доме на улице Генерала Ермолова. Почтительно осматривались мы в его «пенатах», заставленных шкафами с книгами и сувенирами, привезенными со всех концов света. Будучи счастливым отцом, Лев Иванович показал нам свою маленькую дочку. Меня поразили её удивительно голубые глаза. Потом его молодая жена Галя позвала на чаепитие. Мы окончательно освоились, непринуждённо беседовали.
И вот началось чтение стихов. Каждый должен был прочесть одно своё стихотворение, самое «заветное». Не помню, что читали другие. Когда наступила моя очередь, сильно волнуясь, я прочла «Памяти Николая Рубцова».

Слишком поздно мы любим поэтов,
Собираемся их уберечь.
Слишком поздно, когда недопетой
Угасает тревожная речь...
Я тебя вспоминаю всё чаще,
Вспоминаю пронзительный взгляд,
В эту мглистую даль уходящий,
Словно тающий в небе закат.
Шёл ли ты вологодской дорогой
Или вёл по Тверскому друзей,
Всё тревога, тревога, тревога
Из души исходила твоей.
Бесприютно мотаясь по свету,
Сам своим неудачам смеясь,
Ты читал нам любимых поэтов,
Как бы заново жить торопясь...
Всё могло бы сложиться иначе!
Но в январской буранной гульбе
Всё яснее я слышу, как плачет,
Как печалится Русь о тебе.
Плачет шелестом ивы плакучей, –
Да о чём уж теперь говорить! –
Плачет ночью звездою падучей,
Что могла б ещё долго светить...
И поёшь ты у тёмных околиц,
У задымленных снегом крылец, –
Самый чистый её колоколец,
Самый русский её бубенец.

1971 г.

Некоторое время все молчали, никто не проронил ни слова. Наверное, каждый вспоминал нашего незабвенного поэта.
Закончилось гостевание у нашего учителя тем, что Лев Иванович каждому подарил с дарственной надписью двухтомник своих произведений под названием «Избранное».
А тот снимок, что был отдан Рубцову весной 1969 года, всё-таки не потерялся. Он был найден в его архиве и опубликован в вологодской газете*. ( * Вологодская молодёжь. — 1992. — 17 янв. — С. 1. (В мире Рубцова: Лит. прил. [Вып. третий.]).
Прошли годы. Прошли десятилетия. Закончился двадцатый век.
Вот уже и двадцать первый век разогнался и несёт нас со страшной скоростью. Куда? — никто этого не знает… Давно нет в живых Саши Сизова. Нет Бориса Примерова. Нет многих, кто учился в Литинституте в те годы, кто дружил с Колей Рубцовым.
Но в моей душе постоянно живёт и пульсирует «чувство Рубцова».
Человеку, чтобы не потеряться, не раствориться, но выжить и выстоять перед злом и чудовищной агрессией современного мира, необходим крепкий стержень, нужна опора, нечто дорогое, незыблемое и неиссякаемое, духовное по сути и радостное по ощущениям. А ведь именно таковым является творчество Николая Рубцова. Даже самые грустные его стихи пронизаны православным мироощущением, щемящим чувством родины, России. Именно поэтому несут они русской душе мир, гармонию, равновесие.

Пермь, 13 мая 2012 г.

====
ТЕЛЕГИНА Валентина Фёдоровна родилась в 1945 году в городе Уральск (Казахстан). После окончания школы жила в Сыктывкаре, Воркуте. Работала экспедитором, нотариусом, секретарём в Верховном суде. Окончила Литературный институт имени А.М. Горького, где была дружна с поэтами Николаем Рубцовым, Борисом Примеровым, Сергеем Чухиным. После окончания института переехала в Пермь. Работала литсотрудником в газетах «Звезда» и «Большая Кама». Поэтические сборники: «Полынь» (1969), «Серебристый мой тополь» (1976), «Зелёный август» (1985), «Как хорошо начинается день» (1987), «Богородская трава» (2005) и другие. Писала книги для детей.
http://www.ya-zemlyak.ru/avtpoesia.asp?id_avt=

====
На фото слева- направо:
 студентка Литературного института Шейит-Ханум Алишева,
 Валентина Телегина и Николай Рубцов. 
Май, 1969 года.