Каннибализм власти

Каннибализм власти: когда контроль становится важнее выживания этноса.

Подлинная битва современности должна быть против «антисистемы», Гумилёв использовал этот термин для описания групп людей (элиты), которые теряют связь с почвой и начинают преследовать цели, разрушительные для собственного этноса. Если элита ориентирована на личное обогащение, сиюминутное удержание власти или реализацию фантомных идей ценой жизни народа, она становится «вирусом» внутри организма. Манкур Олсон и его последователи описывают ситуацию, когда элита перестает инвестировать в развитие «кормовой базы» (народа) и переходит к модели изъятия ресурсов. Когда экономические методы управления перестают работать, элита прибегает к символическому капиталу (мифам о величии, древней истории, особом пути). «Русский мир» в этом контексте — это не культурный проект, а инструмент легитимации экспансии и контроля над внутренним пространством. По сути, это колониальная политика направленная внутрь страны. Если рассматривать «Русский мир» через эту призму, то можно выделить несколько ключевых механизмов.

Внутреннюю колонизацию ввел как понятие Александр Эткинд. Оно описывает ситуацию, когда власть относится к собственному населению как к ресурсу для эксплуатации, а не как к субъекту развития. Инвестиции в «человеческий капитал» (образование, медицину) замещаются затратами на аппарат принуждения. По Олсону при такой системе горизонт планирования сужается до «здесь и сейчас», элита переходит в режим «кочующего бандита», максимизируя изъятие ресурсов (коррупция, офшоризация), даже если это разрушает национальную экономику. Когда реальный уровень жизни падает, а социальные лифты отключаются, элита предлагает обществу психологическую компенсацию.

Идеологемы «величия» и «особого пути» убеждают население, что материальные лишения — это необходимая жертва ради высокой миссии, но при этом элита только богатеет и не ограничивает себя. С точки зрения социальной психологии, подмена реальности фантомами (мифами) -  это классическая попытка построить негативную идентичность. Когда текущий уровень жизни (реальность) не дает повода для гордости, психика ищет спасения в символическом капитале. Начинает действовать эскапизм в величии, это когда миф о «высокой миссии» позволяет человеку чувствовать сопричастность к чему-то огромному и вечному, фактически это самообман. На время данная ловушка снижает остроту бытовых проблем: «Да, я живу бедно, зато я часть великой державы», но лишь на время. Параллельно с эскапизмом развивается когнитивный диссонанс, где у индивидуума пробуждается осознание, а затем и признание того, что его лишения были напрасны, а элита в это время лишений только обогащается, данный факт причиняет сильную психологическую боль. Причем не без основательно, когда дети элиты не сражаются в одних окопах с народом, значит это не война, а бизнес.

Понятие негативной идентичности, которую подробно описал Лев Гудков, строится не на собственных достижениях, а на противопоставлении врагу. Элита, чтобы оправдать свою некомпетентность и замаскировать собственную коррупцию начинает активно пиарить нарратив угрозы, а себя единственными «защитники», которым нужны ресурсы. Чувство обиды, которое активно культивирует пропаганда на «несправедливый мир» становится цементом для общества. В этой логике материальные блага объявляются ценностями «врага», а бедность — признаком духовной чистоты и верности миссии. Идеологемы превращают социальную несправедливость в религиозный конструкт. Если цель сакральна (спасение мира, защита традиций), то требовать качественной медицины или дорог становится «мелочным» и даже «предательским». В такой системе богатство элиты часто воспринимается не как коррупция, а как необходимый атрибут статуса «вождей», ведущих народ к той самой высокой цели. Общество соглашается на мифы, чтобы не сталкиваться с травмирующим осознанием собственной бедности и бесправия. Это создает временную стабильность, но ведет к глубокой апатии и утрате связи с реальностью в долгосрочной перспективе.

Да, это эффективно канализирует внутреннее недовольство на внешних врагов. Но именно так и возникает ловушка для пассионарности, когда активная часть населения (молодые, смелые, идейные) вместо созидания направляется в деструктивное русло (военные действия), что ведет к физической утилизации того самого «пассионарного фонда».

С точки зрения Гумилёва, такая элита создает «жизнеотрицающую» среду. Вместо созидания этноса она выбирает путь самопоедания, где сохранение контроля становится важнее физического выживания самого народа. Этот процесс в социальной психологии и политологии называют переходом от национального строительства к политическому выживанию режима. Когда элиты выбирают путь «самопоедания» ради контроля, запускаются разрушительные механизмы, которые подрывают витальность всего этноса. Ресурсный каннибализм становится частью внутренней политики государства. Бюджетные средства изымаются из сфер будущего и перекачиваются в аппарат подавления (силовики, спецслужбы) и пропаганду. В сфере управления возникает отрицательная селекция, лояльность кадров становится важнее компетенций. Профессионалы вытесняются «верными», что ведет к деградации управления и экономики. Для сохранения контроля элите выгодно, чтобы народ был разобщен, она разрушает доверие и солидарность. Внедряется культура доносительства и поиска «внутренних врагов». Люди начинают бояться друг друга больше, чем внешних угроз. Когда идеология «величия» требует жертв, а она без них не существует, то физическое выживание народа приносится в жертву геополитическим или властным амбициям. Самые активные, молодые и образованные (те, кто мог бы созидать этнос) вынуждены эмигрировать или погибать на фронте. Любая форма «утечки мозгов», обескровливает нацию на десятилетия вперед. В культуре насаждается культ смерти «умереть за идею почетнее, чем жить ради семьи». Это ведет к демографическим ямам, которые невозможно восполнить. Элита, осознающая хрупкость своего положения, перестает ассоциировать свое будущее с этой страной и этим народом. Народ для такой элиты становится врагом, а политика такой элиты направленна на ослабление своего врага (народа) до максимума. Народ для такой элиты становится не целью, а расходным материалом (топливом) для удержания власти. Вместо модернизации общество искусственно погружают в прошлое, так как прогресс несет риски для стабильности диктатуры. Путь самопоедания превращает нацию из субъекта истории в её статистический ресурс. Сохранение контроля ценой деградации этноса создает «пустую оболочку»: государство выглядит грозным снаружи, но лишено внутренних сил для долгосрочного существования. И как итог, такое государство неизбежно развалиться на свои составные части и погрузится во мрак истории являя себя миру, как зона перманентного конфликта. Это логически неизбежный финал для системы, которая выбрала эксплуатацию собственного народа вместо его развития. Мифы о «величии» и «особом пути» работают только до тех пор, пока они подкреплены либо реальными победами, либо минимальным уровнем комфорта. Когда материальные лишения становятся невыносимыми, а элита — вызывающе богатой, сакральная связь между властью и народом рвется. Наступает социальная апатия, которая при малейшем шоке (экономическом или военном) мгновенно превращается в агрессию или полный отказ защищать систему. Когда центр перестает давать регионам ресурсы и безопасность, а лишь требует «жертв» и лояльности, местные элиты и население начинают задаваться вопросом: «Зачем нам кормить этот центр?». Регионы-доноры не хотят спонсировать «имперские амбиции» ценой своей нищеты. На окраинах вспоминают о собственной идентичности как о способе спасения от «самопоедания» в рамках общего государства.

Поскольку в процессе удержания контроля все независимые институты (суды, партии, местное самоуправление) были уничтожены, в момент падения центральной власти наступает хаос. Нет легальных механизмов передачи власти. Единственным аргументом становится сила. Бывшие «силовики», превратившиеся в полевых командиров, начинают делить остатки ресурсов. Государство превращается в failed state (несостоявшееся государство). Нация, которую годами лишали субъектности (права решать), в момент кризиса оказывается неспособной к самоорганизации. Она превращается в объект внешнего влияния или гуманитарной катастрофы. Вместо того чтобы строить новое и развиваться, люди пытаются просто выжить, что делает территорию ареной для столкновения интересов других, более жизнеспособных «субъектов истории». Государство-оболочка держится на страхе и инерции. Как только страх исчезает, а инерция исчерпывается, конструкция рушится под собственным весом, так как внутри нет живых связей (доверия, общих ценностей, работающих законов), которые могли бы удержать части вместе.

В такой модели «Русский мир» превращается в идеологическую надстройку, которая легитимирует перераспределение богатств в пользу узкой прослойки, оправдывая нищету и преступления защитой высших ценностей. Трагедия ситуации, которую я описываю заключается в том, что внутри страны не осталось легальных сил, способных предложить новую альтернативу. В такой конфигурации при наступлении хаоса власть просто «падает на землю», так как её никто не подхватывает. Это именно то, что произошло в 1917 и 1991 годах. По иронии судьбы, Гумилёв, которого так любят цитировать современные идеологи власти, сам описывал подобные периоды как «сумерки этноса», когда за пышными декорациями скрывается пустота. В ближайшем будущем в России ключевым вопросом станет не сохранение границ, а сохранение базовых систем жизнеобеспечения на огромной территории в условиях отсутствия центрального управления. Вот это будет  реальная ПРОБЛЕМА, как отмечал тот же Гумилёв, «единичные интеллектуалы не могут изменить ход истории, если исчерпан общий запас энергии масс», точка.