Три дня

Прошедшие три дня – как три страницы
из чьей-то жизни, где мы с тобой – закладка.
За окнами – фонари, как птенцы жар-птицы,
клюют асфальт, и становится всё неладно.

Я снова путаю даты, соль и приправы,
и тот апрель, что стоял у порога с веткой.
Три дня – это очень мало, но и, пожалуй,
хватит, чтоб вечность справляла свой пир в подсобке.

Мы пили кофе, и ночь отступала к Смольному,
бормоча под нос «pater noster» на языке трамвайном.
Быть может, только в раю говорят «довольно»,
когда глядят на землю с её отчаянными жалкими тайнами.

Ты говоришь, что пора уходить, что поздно,
что стекла стынут, и ветер гудит в воронке.
Но если вечность – всего лишь замерзшая проза,
то эти три дня – три иглы, что вшивают время обратно в кожу.

Не рассчитать ни тепла, ни обратного билета,
и город глух, как наушники спящего бога.
Останься. Третий день – это лучшее, что допето
из всего, чем дышали, не думая, кончится или нет.

Останься. До утра еще целых две сигареты.
Мы выдохнем дым, и он ляжет на крыши снегом.
Я хочу, чтобы ты никогда не искал ответы
на вопросы, которые мы не задали друг другу.

Останься. Я просто сварю тебе кофе
в последний раз. Третий день – это третья попытка сварить
так, чтобы ты не ушел. Но уйдешь. И на кухне, в этом нелепом гроте
фонарей за окном, будет тихо, как после бомбежки, и нить,
которой мы шили время обратно в кожу, порвется.

Останься. Нет, не нужно даже оставаться – просто замри на пороге,
просто дай мне запомнить, как свет на твоем лице бьется,
как трамваи за Смольным всхлипывают, как по дороге
ты уходишь туда, где вечность диктует свою хладнокровную прозу.
Три дня – это трижды «люблю», сказанное так тихо,
чтобы бог в наушниках не расслышал.