5 Вера читателя и другие оценки

А вера читателя — это, знаешь, покруче всякой критики. Это как ветер в спину на крутом подъёме: оглянуться не успеешь — а уже на перевале.
В горах говорят:
«Одинокий путник идёт быстрее, но с караваном доходит дальше».
Мои читатели стали моим караваном. Без них я бы не дошёл. Они были и погонщиками, и спутниками, и теми, кто в метель кричит:
«Держись, тут недалеко до ночлега!»
С критиками же всё сложнее. Особенно с теми, кто носит это звание — критик. Я в этом убедился на собственном опыте, и опыт тот вышел… скажем так, поучительным.

 История, которую я не хотел вспоминать

В те годы я ещё верил, что литературный мир — это сообщество людей, объединённых любовью к слову. Что чины и должности не отменяют простого человеческого: порадоваться за другого, поддержать, сказать доброе слово. Наивность, конечно, но без неё, наверное, не бывает начала.
Был у меня знакомый, назовём его просто «поэт N». Человек известный в писательских кругах, занимавший там же какой-то пост. Его отец был известным человеком — в своё время уважаемым.
И вот однажды, после долгих раздумий, я написал стихотворение, посвящённое отцу этого моего знакомого. Не заказное, не по случаю — просто вышло само. Как родник выходит из;под камня. Мне казалось, что я выразил в нём и уважение, и благодарность ему. Я думал: вот обрадую человека. Покажу, что имя его отца живёт, что помнят, что ценят. Пусть знает — не забыли.
Как же я ошибался.

Телефонный звонок, который не забыть

Стихи я отправил по почте. Через неделю, не дождавшись ответа, решил позвонить. Просто спросить: дошли ли, как вам, что скажете? Я набрал номер, в трубке раздался глухой, тяжёлый голос.
— Да. Слушаю.
— Добрый день, это я. Стихи получили? Как вам?
И тут началось то, что до сих пор, стоит закрыть глаза, стоит передо мной как кошмар.
Он задышал тяжело, как паровоз на подъёме, — хрипло, надрывно, будто вёз состав, который давно ему не по силам. Потом зашипел — как костёр, в который плеснули водой. Потом закричал.
Я слушал и не верил своим ушам. Человек, который должен был сказать «спасибо», который мог бы просто промолчать, если стихи пришлись не по душе, — этот человек буквально сошёл с ума. У него началась истерика. Он говорил такие глупости, что я сначала подумал: может, плохая связь? Может, я не туда попал? Я отнял трубку от уха, посмотрел на экран. Нет, точно ему.
А он всё кричал и кричал. Какой;то набор бессвязных фраз. О неуважении к поэзии. О том, что я не смею. О том, что я ничего не понимаю. О том, что нельзя… Нельзя что? Я так и не понял. Это был бред, перемежающийся оскорблениями, как ущелье, где за каждым поворотом — новый обвал.
В горах говорят:
«Зависть раньше нас родилась и позже нас умрёт».
Я тогда впервые понял, как страшна эта старая болезнь. Она въедается в душу, как кислота в ткань, и выедает в ней дыру, через которую потом вылетают все добрые чувства. Я сидел и слушал, а внутри у меня всё холодело. Не от обиды — от непонимания. Что происходит? Почему? За что? Я же с добром пришёл, с уважением, с поклоном, как приходят в дом с хлебом и солью.
Я не смог сказать ни слова. Просто слушал этот бред, а потом, когда он выдохся, нажал отбой. И сидел, глядя в стену, пытаясь осмыслить: что это было?

 Месяц молчания и встреча с мудрецом

Месяц я ходил под впечатлением этого разговора. Месяц прокручивал в голове его слова, пытаясь найти в них хоть крупицу смысла. Месяц думал: может, я действительно что-то не так сделал? Может, нарушил какой;то негласный закон?
А через месяц судьба свела меня с человеком, которого я до того знал лишь по книгам. Старый поэт, уже почти не печатавшийся, живший в небольшом доме на окраине города. Он не занимал никаких постов, не собирал вокруг себя учеников, не гремел на банкетах. Он просто писал — редко, но каждый раз так, что хотелось перечитывать снова и снова. В нём чувствовалась та самая порода, которая не нуждается в подтверждениях.
Я рассказал ему эту историю, всё как было. Думал, он удивится или посочувствует.
Он улыбнулся. Спокойно так, понимающе.
— Тут нечему удивляться, — сказал он. — Ты просто не понял, что произошло. Он всю жизнь мечтал писать так, как ты написал. Всю жизнь пытался достичь той высоты, которую ты взял с лёту. И не смог. А тут приходит какой;то неизвестный автор и делает то, о чём он мечтал десятилетиями. Да ещё и его отца прославляет, да так, как он сам никогда не мог. Всю жизнь он пытался написать об отце, найти те самые слова, которые передали бы всю меру сыновней любви и уважения. Искал — и не находил, как иголку в стогу. А тут приходит неизвестный и делает это с лёгкостью. Вот он и свихнулся. От зависти. От бессилия.
Он помолчал, подкинул полено в печь и добавил:
— Ты знаешь, что такое зависть в нашем деле? Это когда человек смотрит на чужую удачу и видит в ней не пример, не повод порадоваться, а зеркало, в котором отражается его собственная несостоятельность. Он не может простить тебе того, что ты сделал то, чего он не смог. И чем ближе ты к его боли, к его теме, тем яростнее он будет защищаться. Ты задел самое дорогое — память об отце. Но не так, как он хотел бы, а так, как ты сумел. И эта твоя способность оказалась для него невыносимой.
Я слушал и молчал. В голове медленно укладывалась эта правда.
— Так что не переживай, — закончил он. — Это, если хочешь знать, высшая оценка поэту. Когда другой поэт, маститый, известный, при должности и при регалиях, сходит с ума от твоих стихов. Это похлеще любой премии.
Мы ещё долго сидели у печи, пили чай с горными травами, и он рассказывал мне о своей молодости, о том, как тоже когда;то столкнулся с людской завистью.
«Она, — говорил он, — как кислота: разъедает не того, на кого льётся, а того, кто её носит в себе».
В горах говорят:
«Чужая слава — яд для дурака, бальзам для мудреца».
Для того поэта моя случайная удача оказалась ядом. Причём ядом медленного действия — он разъедал его изнутри годами, а тут, увидев плод чужого труда, рванул наружу единым криком.